Библиотека    Ссылки    О сайте


предыдущая главасодержаниеследующая глава

Есенин и "Скифы"

Идейно-художественная программа "Скифов". "Скифы" о России и революции. Отражение в первых послереволюционных стихотворениях и поэмах Есенина "скифской" идеологии. Анализ произведений: "Товарищ", "Певущий зов", "Отчарь", "Октоих", "Пришествие", "Преображение", "Сельский часослов", "Инония", "Иорданская голубица", "Небесный барабанщик", "Пантократор". Единство их поэтики и идейного содержания. Лирика Есенина первых революционных лет. Эстетические взгляды Есенина. Анализ поэтического трактата "Ключи Марии". Есенин о поэзии футуристов, поэтов Пролеткульта, Н. Клюева, А. Блока, В. Маяковского.

1

Разнородные влияния наиболее ярко обнаружились в поэзии С. Есенина в первые годы революции. Февральские, а затем и октябрьские события он воспринял как осуществление близких ему идей патриархального социализма и, понимая их так, восторженно ринулся им навстречу.

Спокойствие и плавность есенинского стиха нарушились, интимные темы, грустные тона и картины природы отодвинулись на второй план, конкретные поэтические образы уступили место буйной религиозно-мистической символике. Поэзия Есенина приобрела не свойственную ей ранее энергию, космизм, в ней возобладали бунтарские и богоборческие мотивы.

Стихотворения поэта этих лет полны романтики, радости преображения, радужных надежд на пришествие извечно ожидаемых русским крестьянством свершений. Во имя утверждения чаяний патриархального крестьянства поэт восторженно приветствует все, что содействует разрушению мира, мешавшего, по его мнению, утверждению "вольного и сытого деревенского рая".

Первым откликом Есенина на Февральскую революцию явилось стихотворение "Товарищ" (март 1917 года). Выполненное в несвойственной ранней есенинской поэтике форме, оно и в идейном плане резко отличается от стихотворений предшествующего периода. Начинается стихотворение почти прозаическим рассказом:

Он был сыном простого рабочего, 
И повесть о нем очень короткая. 
Только и было в нем, что волосы как ночь, 
Да глаза голубые, кроткие. 
Отец его с утра до вечера 
Гнул спину, чтоб прокормить крошку; 
Но ему делать было нечего 
И были у него товарищи: Христос да кошка.
                         (I - 263)

Прозаизм здесь ощущается и в ритмическом рисунке и в отсутствии характерной для поэта точной рифмы, и в необычной для него интонации. "Сын простого рабочего" - Мартин "жил, и никто о нем не ведал, и только иногда за скучным обедом учил его отец распевать Марсельезу". Революция нарушает мирную жизнь Мартина, и в спокойный стих поэта она вносит иные ритмы:

Ревут валы, 
Поет гроза!
Из синей мглы
Горят глаза.

За взмахом взмах,
Над трупом труп;
Ломает страх
Свой крепкий зуб.

Все взлет и взлет, 
Все крик и крик! 
В бездонный рот 
Бежит родник...
                         (I - 264)

Уже в этих строках революция кажется Есенину "бездонным ртом", поглощающим "за трупом труп", жестокой и непримиримой, рассеявшей страх "взметнувшегося российского народа". Этот "бездонный рот" поглотил и отца Мартина, смело, без робости выступившего против "силы вражьих глаз".

Это один план восприятия революции как борьбы рабочего и нищего люда за свои права. И хотя поэт неясно представляет себе борющиеся силы и рисует их абстрактно ("Но вот над тесовым окном - два ветра взмахнули крылом"), он сочувствует борьбе отца Мартина: "Но верьте, он не сробел", "Душа его, как прежде, бесстрашна и крепка".

Сочувствие поэта имеет, однако, свой и немаловажный оттенок, характеризующий его отношение к борьбе рабочего люда. Продолжая повествование об отце Мартина, Есенин создает такие строки:

Он незадаром прожил, 
Недаром мял цветы; 
Но не на вас похожи 
Угасшие мечты...
                        (I - 265)

Оказывается, истинные мечты о революции, "взметнувшейся под тесовым окном", не похожи на мечты "простого рабочего". Развивая эту мысль, Есенин заставляет и Христа сойти с иконы и встать за рабочее дело.

"...Отец лежит убитый, 
Но он не пал, как трус. 
Я слышу, он зовет нас, 
О верный мой Исус. 
Зовет он нас на помощь, 
Где бьется русский люд, 
Велит стоять за волю,
За равенство и труд!.." 
И, ласково приемля 
Речей невинных звук, 
Сошел Исус на землю 
С неколебимых рук. 
Идут рука с рукою, 
А ночь черна, черна!.. 
И пыжится бедою 
Седая тишина. 
Мечты цветит надеждой 
Про вечный, вольный рок. 
Обоим нежит вежды 
Февральский ветерок. 
Но вдруг огни сверкнули... 
Залаял медный груз. 
И пал, сраженный пулей, 
Младенец Иисус.
                        (I - 265, 266)

Так же, как и отец Мартина, Христос погибает в борьбе за рабочее дело, и его гибель неизбежна, потому что мечта, за которую он идет в бой, по мнению поэта, несбыточна. Расстреляв Христа, поэт торжественно провозглашает:

Слушайте: 
Больше нет воскресенья! 
Тело его предали погребенью: 
Он лежит 
На Марсовом
Поле.
                        (I - 266)

В этих неясных и осложненных религиозной символикой образах поэт похоронил одновременно и мечту рабочего о революции, и христианскую веру, похоронил на Марсовом поле без права "воскресенья". И над свежими могилами двух этих трупов "спокойно звенит железное слово: Рре-эс-пу-у-ублика!".

Христос оказывается в стихотворении "товарищем" по борьбе за несбыточные, как думал тогда поэт, мечты. Через десять месяцев после "Товарища" А. Блок напишет свою поэму "Двенадцать" и во главе красногвардейского дозора поставит Христа, по-блоковски осветив его именем правоту и высокие идеалы рабочего дела. В этом отличие возглавившего возмездие блоковского Христа от Христа есенинского.

И если в "Товарище" восприятие Февральской революции как мужичьей выражено еще не очень ясно ("под тесовым окном - два ветра взмахнули крылом", "с вешней полымью вод взметнулся российский народ", "из синей мглы горят глаза" и т. п. образами), то в других произведениях этого времени позиция Есенина проясняется.

В "Певущем зове", "Отчаре", "Октоихе", "Пришествии", "Преображении", "Инонии", "Сельском часослове", "Иорданской голубице", "Небесном барабанщике", "Пантократоре" и некоторых других произведениях с наибольшей определенностью выражен как мир новых чувств поэта, так и его глубокий разрыв с конкретно-исторической действительностью, ставший следствием постоянной отдаленности его поэзии от задач освободительной борьбы, от русского пролетарского движения.

Не имея твердых идейных убеждений и испытав ряд неплодотворных влияний до революции, С. Есенин и ее встретил в далеком от нее лагере. Духовная близость поэта с Ивановым-Разумником, Н. Клюевым, А. Белым предопределила его идейно-художественные контакты первых революционных лет, и он оказался одним из активных участников группы, именовавшей себя "скифами" и "новокрестьянами".

Недолговечные, разнородные по своему составу, эти литературные объединения опирались на эклектическую философию Иванова-Разумника, мистические теории А. Белого, клюевские идеалы крестьянского социализма.

Революцию "скифы" представляли как осуществление религиозных догм, вознесение и преображение особого славянофильского духа русского крестьянина. За многочисленной и мудреной терминологией "скифов" проглядывали старые народнические идеи об особом пути России, о ее движении к патриархальному социализму, о возрождении в муках и страданиях совершающейся революции.

Идеи эти воплощены Есениным в сложных поэтических образах, насыщенных к тому же библейской символикой.

Есенин встретил Октябрьскую революцию так же восторженно, как и Февральскую, но, приветствуя и воспевая ее, восхищаясь ее размахом и величием, не заметил истинного ее содержания. Поэтому первые поэтические отклики Есенина на две революции не содержат каких-либо существенных идейно-художественных оттенков. И с Февралем, и с Октябрем поэт связывает свои надежды на расцвет и упрочение патриархального социализма в деревне.

Именуя революцию мужичьей: "В мужичьих яслях родилось пламя к миру всего мира!" ("Певущий зов", 1917, апрель), "Перед воротами в рай я стучусь; звездами спеленай телицу - Русь" ("Преображение", 1917, ноябрь), Есенин лишил ее конкретно-исторических черт, и это одинаково заметно как в отсутствии реальных событий, так и в отсутствии исторических сил революции. Они оказались заслонены абстрактными образами добра и зла, библейскими "злодеями" - Иудой, Иродом и библейскими же "добродетелями" - Христом, Спасом, Иоанном Крестителем и другими святыми и пророками.

В стихотворении "Отчарь", созданном в июне 1917 года, уже вполне отчетливо определились есенинские аспекты восприятия революции и формы ее поэтического выражения, оставшиеся неизменными вплоть до "Инонии" (1918, январь).

Восставшую, "буйственную Русь", в которой пробудился мятежный "Буслаев разгул" и под волжский гул закружились "Волга, Каспий и Дон", поэт олицетворил в образе Отчаря - могучего чудотворца, крепко держащего на своих исполинских плечах обновленный и нецелованный мужичий патриархальный мир. В нем нет голода, в нем "все русское племя сзывается к столам", нет раздора и вражды ("и рыжий Иуда целует Христа" и звон его поцелуя "не гремит деньгой"), нет тюрем и каторг, царит равенство и братство, справедливость и любовь.

Так же представляет себе поэт Февральскую революцию и в стихотворении "Октоих", в котором совершенно пропадает ее реальный облик, но налицо мужичий рай, в котором поэт видит свой отчий край. Такое восприятие революции сохраняется в "Пришествии", в "Преображении", в "Инонии", созданных после Октябрьской революции.

В "Иорданской голубице" (1918) Есенин называет себя большевиком. Однако он рисует все ту же картину движения Руси к патриархальному раю. Раем этим оказывается тот луговой Иордан, в котором поэт видит "злачные нивы", "стада буланых коней", среди которых с пастушеской дудкой "бродит апостол Андрей", а "Мати пречистая Дева розгой стегает осла". Такой кажется цель революции Есенину.

Конечно, религиозно-мистическое восприятие поэтом революции далеко от ее истинного облика. И, конечно, оно свидетельствует о том, что он не понимал тогда реального ее содержания и принимал восторженно не то, что на самом деле свершалось. Поэт принимал лишь ту революцию, которую он сам создавал в своем сознании, и те цели этой революции, которые родились в его собственной голове под влиянием скифских идей.

Наиболее ярко есенинское понимание революции выразилось в сборнике "Преображение" и, в частности, в поэме "Инония". В этой поэме С. Есенин выступает последовательным борцом против религиозных догм, ниспровергает всех небесных богов - и христианского, и всех других. Но это только внешняя сторона богоборчества, мотивы которого очень отчетливо звучат в этой поэме.

Суть поэмы состоит, однако, в том, что, ниспровергая небесных богов, Есенин заселяет небо и землю собственным мужичьим богом и воспевает собственный идеальный град - Инонию, в котором живет божество живых - Коровий бог. Поэтому богоборческие мотивы, которые так сильно звучат в первой части поэмы, оказываются не борьбой с богом, а подменой одного бога, созданного христианством, другим - богом живых, созданным воображением поэта, но все-таки богом.

Даже богу я выщиплю бороду 
Оскалом моих зубов.

Ухвачу его за гриву белую 
И скажу ему голосом вьюг: 
Я иным тебя, господи, сделаю, 
Чтобы зрел мой словесный луг!

Проклинаю я дыхание Китежа 
И все лощины его дорог. 
Я хочу, чтоб на бездонном вытяже 
Мы воздвигли себе чертог.

Языком вылижу на иконах я 
Лики мучеников и святых. 
Обещаю вам град Инонию, 
Где живет божество живых!
                        (II - 37, 38)

Восприятие С. Есениным революции очень хорошо выражено в самой последней строфе этой поэмы:

Новый в небосклоне 
Вызрел Назарет.

Новый на кобыле 
Едет к миру Спас.

Наша вера - в силе. 
Наша правда - в нас!
                        (II - 44)

И в "Инонии" идеальная крестьянская жизнь создана по моделям патриархального хозяйства, патриархального социализма.

Провозглашая в "Небесном барабанщике" революцию "на земле и на небесах", с ненавистью и решительностью выступая против, "белого стада горилл", Есенин и в этом, самом революционном стихотворении зовет к борьбе за град "Инонию". Его клич против "церквей и острогов", за свободу и братство имеет вполне определенную цель:

В том зове калмык и татарин 
Почуют свой чаемый град, 
И черное небо хвостами, 
Хвостами коров вспламенят.
                        (II - 73)

Именно ради этого "чаемого града" поэт выступает против "белого стада горилл" и зовет сплотить в борьбе весь мир.

Стихотворения и поэмы 1917-1918 годов и особенно "Инония" подвели итог не только социальным исканиям дореволюционного Есенина, они явились поэтическим воплощением всего комплекса идейно-художественных воззрений поэта, получивших оформление в "Ключах Марии".

В "Инонии" и в "Ключах Марии" впервые громко прозвучала и тема неприязненного отношения к городу. Поэт верил тогда, что "только водью свободной Ладоги просверлит бытие человек", что для новой жизни, для "злачных нив" не нужен чугун, для вольных рек - гранит, что "сияние звезд не построить шляпками гвоздиными", а "огневого бражения" не залить "лавой стальной руды" (II - 40, 41).

Но эта неприязнь обращена пока к американской индустриализации, и поэт верит, что она обойдет стороной Россию.

Революция внесла в поэзию Есенина новые темы, имевшие большое историческое значение, заставила его размышлять над острыми социальными проблемами, наполнила его произведения драматизмом, изменила спокойные ритмы и интимные интонации. В поэтике Есенина наметилось повышенное стремление к образности. И хотя сам принцип создания образа в своей основе сохранился (заставка, развернутая метафора), качество его резко изменилось. Раньше поэт искал и находил в природе краски, близкие его настроению, и с их помощью выражал сокровенные движения души, мельчайшие оттенки интимных чувств. Теперь в основу образности все чаще проникают библейские символы, с помощью которых создаются сложные метафоры, призванные раскрыть происходящие исторические события.

Находясь в противоречии с реальной революцией, есенинская символика вполне соответствует его представлениям о ней ("Вижу тебя, Инония, с золотыми шапками гор. Вижу нивы твои и хаты, на крылечке старушку мать", II - 43).

В свете этого видения понятны многие особенности поэтики С. Есенина революционных лет. Условными и отвлеченными средствами он воплощает столь же условные и отвлеченные для него события в собственном их осознании.

В сравнении с дореволюционным творчеством резко изменяется состав лексики, в ней выделяется большой пласт религиозных и библейских слов. Наряду с библейскими и религиозными именами и названиями: Христом, Назаретом, Фавором, Иродом, Иудой, Саломеей, Иоанном, Содомом, Иорданом, Иосифом, Марией и др. - поэт употребляет многие другие слова из клерикального лексикона: купель, пастырь, чудотворец, двуперстный крест, рождество, преполовенье, молитва, боже, отче, превечный сын, святой апостол, приснодева, поправшая смерть, предтеча, дьявол, рай, господи, лик, богородица, преображение, распятье.

Таких слов и понятий особенно много, если брать их в фразеологических оборотах как собственно есенинских, так и заимствованных: "В мужичьих яслях родилось пламя", "нет, не дашь ты правды в яслях твоему сказать Христу", "небесные дщери куделят кремник", "вострубят божьи клики", "плывет по тучке предвечный сын", с "златой тучки глядит Саваоф", "то третью песню пропел петух", "и голгофят снега твои", "мы окропим твой крест", "про рай звенит песок", "даждь мне днесь", "зреет час преображенья", "земного рая святой младень", "и мыслил и читал я по библии ветров", "на кресте висит ее тело", "молитвенник зари", "луговой Иордань".

Религиозные обороты и сочетания слов, вводимые поэтом в текст стихотворений, часто определяют их ритмику и интонации:

"О дево
Мария! - 
Поют небеса. - 
На нивы златые 
Пролей волоса."
                        (I - 281)
"О боже, боже,
Ты ль
Качаешь землю в снах?
Созвездий светит пыль
На наших волосах."
                        (I - 282)

Восклицательные интонации характерны для стиха Есенина этих двух лет. "Радуйтесь, земля предстала новой купели!", "Сгинь ты, английское юдо, расплещися по морям!", "Пляши, Саломея, пляши!" "О чудотворец! Широкоскулый и краснорожий...", "О родина, счастливый и неисходный час!", "О Русь, о степь и ветры...", "Восстань, прозри и вижди!", "О край дождей и непогоды", "О Русь, взмахни крылами...", "Господи, я верую...!", "Воззри же на нивы...", "О Саваофе!", "О верю, верю, - будет телиться твой восток!", "Явись над Елеоном и правде наших мест!", "Уйми ты ржанье бури и топ громов уйми!", "О пашни, пашни, пашни", "О край разливов грозных", "О верю, верю, счастье есть!", "Звени, звени, златая Русь!".

Эти восклицания подчеркивают активность есенинского восприятия происходящих событий. Поэт громко заявляет о себе, энергично врывается в провозглашаемое и изображаемое им. Особенно характерна эта активность в "Инонии".

Выпишем лишь некоторые словосочетания, в которых хорошо видна позиция автора в его отношении к происходящим событиям: не устрашуся гибели, не страшен мне лязг кнута, тело, Христово тело выплевываю изо рта, не хочу восприятъ спасения, я постиг иное учение, я иное узрел пришествие, остригу голубую твердь, подыму свои руки к месяцу, раскушу его, как орех, я сегодня рукою упругою готов перевернуть весь мир, ныне на пики звездные вздыбливаю тебя, земля, млечный прокушу покров, богу я выщиплю бороду, ухвачу его за гриву белую, проклинаю я дыхание Китежа, уведу твой народ от упований, говорю вам - вы все погибнете, говорю вам - весь воздух выпью, раскую с вас подковы мук.

Таких утвердительных, императивных форм глаголов и интонаций много в "Инонии", они не редки и в других произведениях 1917-1918 годов. Общий восторженный характер восприятия поэтом революционных событий подчеркивают и новые для него ритмы. "Пляшет перед взором буйственная Русь", - так воспринял он Февральскую революцию и так изображал ее и после Октября:

Облаки лают, 
Ревет златозубая высь... 
Пою и взываю: 
Господи, отелись!
                        (II - 13)
Под плугом бури 
Ревет земля.
Рушит скалы златоклыкий 
Омеж.
                        (II - 15)
Стихни, ветер, 
Не лай, водяное стекло. 
С небес через красные сети 
Дождит молоко.
                        (II - 16)

Отрывистые ритмы, неравнозначные по размерам строки, императивные интонации изменяют есенинский дореволюционный стих до неузнаваемости. В него врываются не только библейские имена и образы, необычные для поэта ранее лексика и словосочетания. В цитированных строках эти сочетания подчеркнуты. Выделим лишь несколько характерных слов и словообразований, часто употребляемых поэтом в стихотворениях о революции: озлатонивитъ, златоклыкий, выржавленный, среброзлачный, незакатный, златозубая, озлащали, прокогтялосъ, снежнорогие, власозвездную, прокопытю, тонкоклювый.

Все это меняло тона ранней есенинской поэзии и создавало новый материал для его образности, усложняя ее тяжеловесными метафорами, символами и аллегориями. Мистическое, скифское восприятие революции ярче всего сказалось в "Сельском часослове". В туманных, неясных образах, отягченных библейской символикой, поэт приветствует революцию, ввергнувшую Россию в муки, через которые она должна пройти, чтоб возродиться в первозданном виде.

Снеги, белые снеги - 
Покров моей родины - 
Рвут на части. 
На кресте висит 
Ее тело,
Голени дорог и холмов
Перебиты...

Волком воет от запада
Ветер...
Ночь, как ворон,
Точит клюв на глаза - озера.
И доскою надкрестною
Прибита к горе заря:

Исус Назарянин
Царь
Иудейский.
                        (II - 47, 48)

Но в распятье Родины поэт и видит ее возрождение:

Тайна твоя велика есть. 
Гибель твоя миру купель 
Предвечная.
                        (II - 49)

Гибни, край мой! 
Гибни, Русь моя, 
Начертательница 
Третьего 
Завета.

...Радуйся,
Земля!
Деве твоей Руси
Новое возвестил я
Рождение. 
Сына тебе 
Родит она...

Имя ему - 
Израмистил.
                        (II - 50, 51)

Идея неизбежных якобы для исцеления России мук лежит и в основе "Иорданской голубицы". Обращаясь к Родине, поэт пишет:

Ради вселенского 
Братства людей 
Радуюсь песней я 
Смерти твоей.

Крепкий и сильный, 
На гибель твою 
В колокол синий 
Я месяцем бью.
                        (II - 55)

Мы сделали эту выписку из той части "Иорданской голубицы", в которой поэт восклицает: "Мать моя - Родина. Я - большевик", и сделали это умышленно, чтобы подчеркнуть наивность прямолинейных толкований этих строк, к сожалению, нередко встречающихся в литературе. Несколько ниже Есенин раскрывает, во имя чего радуется смерти и гибели России:

Вижу вас, злачные нивы, 
С стадом буланых коней. 
С дудкой пастушеской в ивах 
Бродит апостол Андрей.
 
...Не жалейте же ушедших, 
Уходящих каждый час, 
Там на ландышах расцветших 
Лучше, чем в полях у нас.
                        (II - 56)

Не воспринимая революцию конкретно, не понимая истинных ее целей и не видя ее движущих сил, Есенин не мог и воплотить ее в конкретных поэтических образах. Поэтому она и представляется ему то светлым гостем, то Назаретом, то Спасом или Отчарем, а ее конечные цели - земным мужицким раем.

Гнев революции обращается то против небесных богов, то против неведомых поэту темных и злых сил, мешающих утверждению мужицких идеалов. Даже тогда, когда поэт гневно выступает против "стада белых горилл", ему не ясен смысл развернувшейся в стране гражданской войны, непонятны ее цели. Они могли быть осознаны лишь в свете четкого представления характера совершившейся в России пролетарской революции. Такого представления у Есенина тогда не было, и он воспел собственные, далекие от реальности идеалы революции.

Его стихотворения и поэмы 1917-1918 годов имеют огромное значение как поэтические документы, запечатлевшие по-своему ярко и правдиво несбывшиеся и неосуществимые извечные надежды мелкобуржуазных слоев русского общества, питавших иллюзии на какое-то вселенское братство, на избавление от нужды и тягот без жестокой классовой борьбы, с помощью чудотворцев, пророков, сверхъестественных и внеисторических сил.

Использование Есениным религиозно-библейской символики в годы революции и гражданской войны принципиально отличалось от использования ее Маяковским и Бедным. Привлекая понятные широким тогда слоям верующих библейские образы и мотивы, Маяковский и Бедный стремились с их помощью объяснить смысл происходящих в стране событий и воодушевить воюющий народ в его исторической борьбе. Такова, например, "Мистерия-Буфф" Маяковского. Часто в поэзии Бедного религиозная образность привлекается для антирелигиозной пропаганды, для разоблачения самих основ религии.

И космизм Есенина также непохож на космизм В. Брюсова и поэтов пролеткульта. В монументальной, абстрактной и вселенской образности поэтов пролеткульта сказалась их художественная слабость. Космизм Есенина обнажает слабость идейную и по своей природе близок к религиозно-мистическим поискам А. Белого, видевшего в революции "мессию грядущего дня".

Для скифов был характерен пафос разрушения старого мира, мира капитализма, монархии, обслуживающей их религии. Этот пафос питает статьи Иванова-Разумника, особенно его статью "Две России", им пропитаны "Двенадцать" А. Блока, он нашел выражение в стихотворении А. Белого "Родина":

И ты, огневая стихия, 
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия, -
Мессия грядущего дня!
   ("Скифы", 1918, № 2, стр. 36)
Обложки альманаха 'Скифы' (1917)
Обложки альманаха 'Скифы' (1917)

Многие стихотворения и поэмы Есенина о революции - дань скифству, хотя они и наполнены ненавистью к старому миру, пафосом его разрушения. Пафос этот был родствен настроениям революционных масс, боровшихся под лозунгом: "Весь мир насилья мы разрушим до основанья...", но они провозглашали его во имя построения такого мира, который был бесконечно далек от идеалов, провозглашаемых поэтом. Его восторженные гимны революции принимались современниками сочувственно, понимание ее целой и форма их поэтического воплощения одобрялись только скифами. Журналы того времени: "Горн", "Вестник жизни", "Книга и революция" - осуждали поэта за увлечение неонародничеством, крестьяно-фильством, библейской символикой, за отсутствие в его поэзии тех лет четкого и продуманного социального содержания, за "туманное ожидание туманного мессии".

Совсем иную оценку поэзии Н. Клюева, С. Есенина, П. Орешина давал Иванов-Разумник в своих статьях*.

* ("Горн", 1919, № 2-3, стр. 115; "Вестник жизни", 1918, № 2, стр. 31; "Книга и революция", 1921, № 7, стр. 115. См. статьи Иванова-Разумника "Поэты и революция". "Скифы", 1918, № 2, стр. 1-5; "Две России", там же, стр. 201-231.)

"Клюев, Есенин, Орешин - поэты народные не только по духу, но и по происхождению". "Народных поэтов" Иванов-Разумник противопоставлял всем другим, считая Клюева и Есенина пророками и единственными выразителями духа русской революции. "...Лишь у них оказалась подлинность поэтических переживаний в дни великой революции. Их устами народ из глубины России откликнулся на "грохот громов". Отчего же были в эту минуту закрыты уста больших наших городских поэтов, а если и были открыты, то непереносно фальшивили? Не потому ли, что устами этими откликался не великий народ, а мелкодушный мещанин, обыватель?"*.

* (См. статью Иванова-Разумника "Поэты и революция". "Скифы", 1918, № 2, стр. 1, 3.)

Уже в первых поэтических откликах С. Есенина на октябрьские события вполне ощутим тот уклон, о котором он напишет позже в своих автобиографиях: "Первый период революции встретил сочувственно, но больше стихийно, чем сознательно" (V - 17), "в годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном" (V - 23).

В литературе о Есенине много раз отмечалось несоответствие избранной им формы для поэтического выражения содержания происходивших в стране революционных событий. В действительности такого разрыва содержания и средств его поэтического выражения у поэта не было. Мистически понимаемая им революция облекалась в столь же мистические образы.

В стихотворениях на другие темы продолжали звучать прежние есенинские мелодии и сохранялась характерная для него манера поэтического воплощения. Назовем такие, например, стихотворения 1917-1919 годов: "Нивы сжаты, рощи голы", "Я по первому снегу бреду", "О муза, друг мой гибкий", "Зеленая прическа", "Вот оно, глупое счастье", "Я покинул родимый дом", "Закружилась листва золотая", "Хорошо под осеннюю свежесть". В них все те же знакомые по дореволюционному творчеству есенинские интонации, ритмы, образы: "колесом за сини горы солнце тихое скатилось", - "рыжий месяц жеребенком запрягался в наши санки", "вечер синею свечкой звезду над дорогой моей засветил", "может, вместо зимы на полях это лебеди сели па луг", "обнаженные груди берез", "так и хочется руки сомкнуть над древесными бедрами ив", "младенцем завернула заря луну в подол", "золотою лягушкой луна распласталась на* тихой воде", "отрок-ветер по самые плечи заголил на березке подол", "молча ухает звездная звонница".

Все эти образы построены по уже знакомому нам принципу уподобления различных явлений, столь характерному для раннего Есенина. Немало таких образов и в стихотворениях, и в поэмах о революции.

Приведем всего лишь несколько примеров из "Инонии": "золотой пролетит сорокой урожай над твоей страной", "и, как белки, желтые весны будут прыгать по сучьям дней", "а солнышко, словно кошка, тянет клубок к себе", "каплями незримой свечки капает песня с гор", "месяц синим рогом тучи прободил", "натянул на небе радугу, как лук". Из "Преображения": "о том, как ликом розовым окапал рожь восток", "над рощею ощенится златым щенком луна", "с небес через красные сети дождит молоко", "солнце, как кошка, с небесной вербы лапою золотою трогает мои волоса", "будет звездами пророчить среброзлачный урожай", "как яйцо, нам сбросит слово с проклевавшимся птенцом".

И даже тогда, когда поэт осложняет свой стих религиозно-библейской символикой, он не отступает от усвоенного им принципа конструирования образа. В "Иорданской голубице" "гусей крикливых стая" уподоблена преображенным душам, летящим в небесный сад, а крики гусей - плачу отчалившей Руси; Россия - Иордану, над которым, по легенде, парил голубь во время крещения Христа; революция - ветру. Из этих заставок с помощью библейских символов поэт строит образ:

Вот она, вот голубица, 
Севшая ветру на длань. 
Снова зарею клубится 
Мой луговой Иордань.
                        (II - 55)

Смысл его: в революции Россия испытывает новое крещение, и над нею восходит заря новой веры, как при крещении Христа в Иордане. Так же составлена строфа:

Древняя тень Маврикии 
Родственна нашим холмам, 
Дождиком в нивы златые 
Нас посетил Авраам.
                        (II - 57)

Из примеров видно, что и в стихотворениях о революции Есенин остался верен принципу конструирования образа, сложившемуся в его раннем творчестве. Поэтому изменения, происшедшие в его поэтике этих лет, во-первых, не могут быть распространены на все произведения, во-вторых, не нарушают ее основ.

В "Предисловии" к собранию сочинений (январь, 1924) Есенин писал: "Я просил бы читателей относиться ко всем моим Исусам, божьим матерям и Миколам, как к сказочному в поэзии. Отрицать я в себе этого этапа вычеркиванием не могу так же, как и все человечество не может смыть периода двух тысяч лет христианской культуры, но все эти собственные церковные имена нужно так же принимать, как имена, которые для нас стали мифами: Озирис, Оаннес, Зевс, Афродита, Афина и т. д." (V - 78). А в заметках "О себе" (октябрь 1925 года) указывал: "От многих моих религиозных стихов и поэм я бы с удовольствием отказался, но они имеют большое значение как путь поэта до революции" (V - 22).

Но, отказываясь от "собственно церковных" имен, Есенин постоянно ставил себе в заслугу унаследованный им из прошлого русского народа образ, который "жил в нем органически так же, как страсти и чувства", и считал это особенностью своего творчества, которой можно у него учиться (V - 79).

2

Противоречия, встречавшиеся в поэзии Есенина революционных лет, были не случайны, и явились следствием неясных и нечетких идейно-эстетических и социально-политических взглядов поэта.

Общедемократическая настроенность поэта еще до февраля 1917 года приобрела "скифскую" окраску, так ярко выступившую в его стихотворениях о революции, в которых он не смог подняться до понимания задач русского пролетариата и деревенской бедноты.

И если даже иметь в виду, что до начала восемнадцатого года наша революция носила в деревне общекрестьянский характер и не приобрела еще той классовой дифференциации, которая определила позже ее пролетарский характер относительно деревни, то и этих общекрестьянских позиций, выражавшихся в борьбе всего крестьянства за землю против помещиков, есенинская поэзия не отразила в 1917-1918 годах. Поэт вплотную подойдет к этой теме лишь в "Анне Снегиной" в 1925 году, в годы же революции она выпадает из его творчества.

В речи о годовщине революции, относящейся к 6 ноября 1918 года, В. И. Ленин так определил процесс развития пролетарской революции:

"И вот, товарищи, задавая себе вопрос, что мы сделали в крупном масштабе за этот год, мы должны сказать, что сделано следующее: ...от общекрестьянской борьбы за землю, от борьбы крестьян с помещиками, от борьбы, которая носила общенациональный, буржуазно-демократический характер, мы пришли к тому, что в деревне выделились пролетарские и полупролетарские элементы, выделились те, которые особенно трудятся, те, которых эксплуатируют, поднялись на строительство новой жизни; наиболее угнетенная часть деревни вступила в борьбу до конца с буржуазией, в том числе со своей деревенской кулацкой буржуазией"*. "Мы ограничивались в Октябре тем, что старого векового врага крестьян, помещика-крепостника, собственника латифундий, смели сразу. Это была общекрестьянская борьба. Тут еще внутри крестьянства не было деления между пролетариатом, полупролетариатом, беднейшей частью крестьянства и буржуазией. ...Октябрьская революция городов для деревни стала настоящей Октябрьской революцией только летом и осенью 1918 г."**.

* (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 37, стр. 138.)

** (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 37, стр. 141-142.)

К этому времени и в ходе этого процесса особенно ясно стало реакционное содержание разумниковской философии, заметнее выступило несоответствие идеалов Есенина историческому процессу.

Под влиянием все яснее обозначавшихся событий Есенин начинает понимать это несоответствие. Его "Инония" - не только приговор богу, но и крик "о неосуществимом граде", вызов силам, противостоящим иллюзиям поэта. Она написана на последнем пределе, и ее стих полон заклинаний, обещаний и призывов поверить в то, во что и сам поэт в душе не верит, поэтому и кричит так громко, заглушая собственные сомнения. А рядом с "Инонией" совсем другие темы и настроения.

Песни, песни, о чем вы кричите? 
Иль вам нечего больше дать?
                        (II - 63)
Но вздох твой ледовитый реже, 
Ложноклассическая Русь.
                        (II - 58)

Поэта не удовлетворяют уже ни его собственная поэзия*, ни еще не остывшие акмеистические страсти и страсти ревнителей старины из "Общества возрождения художественной Руси". Начинаются упорные и длительные поиски идейно-художественного и социально-политического самоопределения, поиски, не лишенные просчетов и ошибок.

* (Первоначально заключительные строки стихотворения "Песни, песни, о чем вы кричите?" читались так: "Есть несчастье в мире этом, хоть отрадно его носить, то несчастье - родиться по этом и своих же стихов не любить" (II - 276, 277).)

К сожалению, в развернувшейся в стране сразу же после Октября вооруженной гражданской и политической борьбе Есенин связал себя не только скифством. Имажинистские склонности привели поэта в группу, которая способствовала еще большему отрыву его поэзии от главных задач советской литературы.

И хотя величайшее соизволение о назначении Есенина в санпоезд "ея императорского имени", годичное пребывание в Царском Селе в окружении приближенных к I царствующим особам чинов, предоставленные льготы по военной службе и постоянное внимание Ломана не дали ожидаемых результатов, они тем не менее углубляли изоляцию поэта от прогрессивных тенденций общественной жизни.

Получив направление в Могилев накануне Февральской революции и застигнутый ею в пути, Есенин не явился в распоряжение Андреева и, таким образом, оказался вне армии. В "Анне Снегиной" он так вспоминал об этом:

Я бросил мою винтовку,
Купил себе "липу"*, и вот
С такою-то подготовкой
Я встретил 17-й год.
...Под грохот и рев мортир
Другую явил я отвагу -
Был первый в стране дезертир.
                        (III - 184, 185)

* ("Липа" - подложный документ (прим. С. А. Есенина).)

Закончив службу в санпоезде и дезертировав из армии, принявшей присягу Керенскому, Есенин выступил в союзе со "скифами", а затем и с имажинистами.

Настроения поэта первых послереволюционных лет принимали скифско-имажинистские формы, как раз в то время, когда все яснее становился характер совершившейся революции.

Октябрь провел окончательную грань в политическом размежевании русской интеллигенции, в том числе и русской творческой интеллигенции. Воюющему не на жизнь, а на смерть народу нужна была литература, способная воодушевлять на борьбу, раскрывать ее цели, а часто и указывать повседневные практические задачи.

Величие совершавшихся событий, коренная ломка веками утвердившихся устоев, небывалый рост самосознания народа, испытывавшего духовный гнет на протяжении многих столетий, крах всех и всяческих иллюзий порождали глубокие психологические процессы в рядах русских писателей.

Литература, далекая от жизни народа, была неспособна к художественному воплощению наивысшего перелома в его духовной жизни. Многие из известных русских писателей не поняли всемирно-исторической роли совершившихся событий и оказались по ту сторону баррикад или ушли в область милых их сердцу воспоминаний и иллюзий.

Из всех дореволюционных писателей наиболее подготовленными к революции были те, кто связал свое творчество с борьбой русского рабочего класса, те, кому ненавистен был сметенный революцией строй жизни. В первые же дни революции во весь голос зазвучала поэзия Д. Бедного, верная спутница уличных, баррикадных, позиционно-окопных и стремительно-наступательных боев Рабоче-Крестьянской Армии. Как свою встретили революцию В. Маяковский, А. Серафимович, приветствовали ее, хотя и по-разному, А. Блок, В. Брюсов, А. Белый, в рядах Красной Армии вел работу С. Городецкий.

Но политическое размежевание в писательской среде не определяло всей сложности жизни национальной литературы, перед которой встали задачи небывалой трудности.

Революция коренным образом изменила само понятие "литературный герой", поставила в порядок дня иные конфликты и процессы, иные моральные и эстетические критерии, она несла новую правду, утверждала новые отношения в обществе и семье. Старенькому абстрактно-буржуазному гуманизму она противопоставила гуманизм борющегося народа, вековой мечте о народной доле - освободительное движение самих масс, смутному протесту против существовавшей в России действительности - повседневную кровную и бескровную, но ожесточенную борьбу.

Правдивое художественное воплощение вызванных революцией морально-психологических процессов требовало от художника глубокого проникновения в происходящие события, тесной связи с жизнью народа, четкого понимания закономерностей исторического процесса, новых художественных средств, способных запечатлеть величие и сложность поступательного движения революции.

Напряженные идейно-художественные поиски характерны в это время для всех принявших Октябрь писателей. Ими наполнены творческие дни Д. Бедного, А. Серафимовича, В. Маяковского, А. Блока, В. Брюсова, Д. Фурманова, И. Бабеля.

В сложной идейно-психологической атмосфере тех дней создавалась наша советская литература, и процесс ее развития был нелегким. Он требовал не только переосмысления личного творчества писателей, но и переосмысления всего художественного наследия и нового решения проблемы традиций и новаторства.

В эти дни С. Есенин напряженно размышляет о путях советской поэзии, пристально вглядывается в творчество собратьев по перу, стремясь разобраться в многоликом литературном движении революционной эпохи. В годы революции окончательно порвались уже сильно ослабленные ранее связи поэта с З. Гиппиус и Д. Мережковским, эмигрировавшими вместе со многими посетителями их салона.

К этому времени относится переоценка Есениным творчества Н. Клюева и решительный отход от него, по-новому воспринимает С. Есенин А. Блока, В. Маяковского, Д. Бедного, поэтов пролеткульта, футуризм, М. Горького. Его интересуют национальные корни поэзии, ее истоки, он внимательно изучает фольклор и в нем ищет ответ на волнующие его вопросы.

Напряженные поиски, попытка найти истинные пути в поэзии заметны в стихотворениях и в письмах, в литературных связях и теоретических размышлениях Есенина, относящихся к первым послереволюционным годам. Уже в стихотворении "О Русь, взмахни крылами" (1917) Есенин вслед за Ивановым-Разумником ставит поэзию крестьянских поэтов на первое место в литературном творчестве революционных лет и в этой поэзии отводит себе ведущую роль. Отдавая должное творчеству А. Кольцова и Н. Клюева, считая А. Кольцова родоначальником этой линии литературы, а Н. Клюева его неудачным преемником, С. Есенин противопоставляет себя Н. Клюеву.

Если Клюев "смиренный", если "он весь в резьбе молвы" и с его "бескудрой головы сходит пасха", то себя поэт рисует "кудрявым и разбойным", ведущим "даже с тайной бога тайный спор", "сшибающим камнем месяц", "бросающим, в небо свесясь, из голенища нож". Развенчав Н. Клюева и выдвинув себя на первый план, поэт восклицает:

За мной незримым роем
Идет кольцо других,
И далеко по селам
Звенит их бойкий стих.

Из трав мы вяжем книги, 
Слова трясем с двух пол.
                        (I - 291)

В свете этих строк понятны и другие: "С иными именами встает иная степь". Это не монашеская и не смиренная клюевская степь, а бодрая, задиристая, пробужденная революцией степь, выразителем чаяний которой считает себя поэт, несущий "звездный шум" на смену "смердящим снам и думам". В строках "Довольно гнить и ноять, и славить взлетом гнусь - уж смыла, стерла деготь воспрянувшая Русь" (I - 292) Есенин декларировал иные, отличные от пафоса клюевской поэзии мотивы творчества.

Начиная с 1917 года С. Есенин все дальше отходит от Н. Клюева. В письме к Р. В. Иванову-Разумнику (1918) он решительно возражает против характеристики Н. Клюева, как "первого глубинного народного поэта", названного так в "Скифах" № 2 Ивановым-Разумником и А. Белым. "Клюев, за исключением "Избяных песен", которые я ценю и признаю, за последнее время сделался моим врагом", - пишет Есенин (V - 129). "Он весь в резьбе молвы", - то есть в пересказе сказанных. Только изограф, но не открыватель" (V - 130).

В письме А. Ширяевцу (1920) Есенин вновь утверждает: "С старыми товарищами не имею почти ничего, с Клюевым разошелся..." (V - 137). "А Клюев, дорогой мой, - бестия. Хитрый, как лисица, и все это, знаешь, так: под себя, под себя. Слава богу, что бодливой корове рога не даются. Поползновения-то он в себе таит большие, а силенки-то мало. Очень похож на свои стихи, такой же корявый, неряшливый, простой по виду, а внутри - черт". "Потом брось ты петь эту стилизационную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежом и глупыми старухами, не такие мы, как это все выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки? Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет" (V - 138). В письме Иванову-Разумнику (1920) Есенин отрицательно отзывается о форме клюевского творчества: "Стихи его за это время на меня впечатление производили довольно неприятное. Уж очень он, Разумник Васильевич слаб в форме и как-то расти не хочет. А то, что ему кажется формой, ни больше ни меньше как манера, и порой довольно утомительная" (I - 142).

Такие же отрицательные оценки творчества Н. Клюева содержатся в письмах С. Есенина Р. В. Иванову-Разумнику, относящихся к 1921 году (V - 145), к 1922 году (V - 151), Н. Клюеву от 5 мая 1922 года (I - 154). В стихотворении "Теперь любовь моя не та" (1918) Есенин отметил бескрылость поэзии Н. Клюева, ее неодухотворенность:

Тебе о солнце не пропеть,
В окошко не увидеть рая.
Так мельница, крылом махая,
С земли не может улететь.
                        (II - 76)

А в стихотворении "На Кавказе" (1924) назвал Клюева "ладожским дьячком".

Глубокие идейные разногласия С. Есенина с Н. Клюевым в самом творчестве относятся, однако, не к 1917 году. Они возникнут гораздо позже, когда поэзия Есенина освободится от того крестьянского уклона, который был характерен для всех поэтов клюевско-есенинской группы. Высокая оценка, данная Есениным "Избяным песням" Н. Клюева, не соответствует их объективной ценности. Они лишены острых социальных тем и в них воспевается быт старокрестьянской избы, домашний обиход, деревенская утварь.

Шесток для кота, что амбар для попа, 
К нему не заглохнет кошачья тропа; 
Зола, как перина, - лежи, почивай, -
 Приснятся снетки, просяной каравай*.

* (Н. Клюев. Песнослов, кн. II, стр. 11.)

Гимнами "свежей и духмяной ковриге", лохани и метле, печи и печному горшку заполнены "Избяные песни" И. Клюева. И, наоборот, осуждаемое Есениным творчество Клюева первых послереволюционных лет содержит оценки и мотивы, наполненные большим социальным смыслом. Есенин называет "бездарной" "Красную песню" Клюева. Между тем в ней родственное обоим поэтам восприятие революции:

Ставьте ж свечи мужицкому Спасу! 
...Китеж-град, ладон Саровских сосен - 
Вот наш рай вожделенный, родной*, - 

* (Н. Клюев. Песнослов, кн. II, стр. 172-173.)

восклицает Клюев в "Красной песне", понимая волю как "божий гостинец", и это восклицание сродни и Есенину. Как и С. Есенин, Н. Клюев приветствует революцию, видя в ней осуществление мужичьей мечты.

Распахнитесь, орлиные крылья, 
Бей, набат, и гремите, грома, - 
Оборвалися цепи насилья 
И разрушена жизни тюрьма! 
Широки черноморские степи, 
Буйна Волга, Урал злоторуд, - 
Сгинь, кровавая плаха и цепи, 
Каземат и неправедный суд!

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
Идем мы на битву с врагами, - 
Довольно им властвовать нами! 
На бой, на бой!*.

* (Н. Клюев. Песнослов, кн. II, стр. 171.)

Последние четыре строки являются рефреном в песне, и призыв на бой имеет конкретную социальную программу: "Будет мед на домашней краюхе, и на скатерти ярок узор", "От Байкала до теплого Крыма расплеснется ржаной океан...", "Оку Спасову сумрак несносен, ненавистен телец золотой".

Такие же мотивы звучат в стихотворении "Солнце Осьмнадцатого года"... "Мы - кормчие мира, мы - боги и дети, в пурпурный Октябрь повернули рули", в стихотворениях "Товарищ", "Из подвалов, из темных углов", "Из красной газеты".

В последнем из них Н. Клюев с гневом называет тех, кого считал врагами восставшего "За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой" народа, среди них оказываются белогвардейцы, те, кто "шипят по соборам, молясь шепотком за романовский дом", распутины и "граждане", продавшие "свободу за кал". В отличие от Есенина, Клюев социально определен в своих симпатиях:

Хлыщи в котелках и мамаши в батистах, 
С битюжьей осанкой купеческий род, 
Не вам моя лира, - в напевах тернистых 
Пусть славится гибель и друг пулемет!*.

* (Н. Клюев. Песнослов, кн. II, стр. 190.)

Полемика Н. Клюева с С. Есениным чаще всего объясняется в нашей литературе идейными разногласиями двух поэтов. При этом утверждается, что Есенин пошел с революцией, а Клюев воспринял ее враждебно.

Вот что пишет об этом Е. Наумов: "После Октябрьской революции расстояние между Есениным и Клюевым все больше и больше увеличивалось. Теперь их расхождения начали приобретать политический оттенок. Есенин прямо писал, что он "был всецело на стороне Октября". Клюев не только не выражал ничего подобного, но начал все более враждебно относиться к Советской власти, что тогда же было замечено Есениным"*.

* (Е. Наумов. С. Есенин. Жизнь и творчество, стр. 88.)

"Песнослов" Н. Клюева, опубликованный Наркомпросом в 1919 году, не дает оснований для утверждений об антисоветских настроениях поэта, в том числе и цикл стихотворений "Красный рык".

Как и Есенин, Клюев видел в революции осуществление идеальной крестьянской мечты и воспевал китежную, райскую Русь без господ и податей, он первый восстал в литературе против машинизации, видя в ней смерть не тронутой индустриализацией деревни, и оказал в этом дурное влияние на Есенина. Но Советскую власть и Октябрь, давшие крестьянину землю и освободившие его от господ и монарха, он приветствовал.

Клюевская революция определенней есенинской, она земная и в ней действуют исторические силы: "Завод железный, степная хата из ураганов знамена ткут", "и лик стожарный нам кровно-ясен, в нем сны заводов, раздумье нив...", "из подвалов, из темных углов, от машин и печей огнеглазых мы восстали могучей громов, чтоб увидеть все небо в алмазах"*.

* (Н. Клюев. Песнослов, кн. II, стр. 181, 182, 183.)

Н. Клюев не видит социального расслоения в деревне, она для него едина, а общим врагом для нее был, по его мнению, капиталистический город, давивший и рабочего и крестьянина:

Город-дьявол копытами бил, 
Устрашая нас каменным зевом. 
У страдальческих теплых могил 
Обручились мы с пламенным гневом. 
Гнев повел нас на тюрьмы, дворцы, 
Где на правду оковы ковались... 
Не забыть, как с детями отцы 
И с невестою милой прощались... 
Мостовые расскажут о нас, 
Камни знают кровавые были...*.

* (Н. Клюев. Песнослов, кн. II, стр. 181, 182, 183.)

Ненависть к капиталистическому городу с тюрьмами и дворцами была перенесена Н. Клюевым и на город социалистический. Он мечтал видеть обновленную деревню без железа и трубного дыма: "Железный небоскреб, фабричная труба, твоя ль, о родина, потайная судьба!" И в этом также не было разногласия Есенина с Клюевым по крайней, мере до 1921 года.

При всей своей приверженности к старине Н. Клюев был последовательным и непримиримым врагом Романовых, называл Николая II "оберточным", еще до революции решительно отказался (в письме к Ломану) слагать стихи в честь царской семьи.

В стихотворении Н. Клюева "Жильцы гробов, проснитесь" есть такие строки:

Ваши черные белогвардейцы умрут 
За оплевание Красного Бога. 
За то, что гвоздиные раны России 
Они посыпают толченым стеклом.
Шипят по соборам кутейные змии, 
Молясь шопотком за романовский дом. 
За то, чтобы снова чумазый Распутин 
Плясал на иконах и в чашу плевал... 
С кофейником стол, как перина, уютен 
Для граждан, продавших свободу за кал*.

* (Н. Клюев. Песнослов, кн. II, стр. 189.)

Во всяком случае, глубоких социальных причин для столь резкого расхождения близких и неразлучных до этого поэтов не было. Слова же Р. Иванова-Разумника и А. Белого о Клюеве "первый глубинный народный поэт", равно как и "Песнь солнценосца" Н. Клюева, отрицательно оцениваемая С. Есениным, не давали основания назвать Клюева врагом, а именно это слово употребил Есенин.

В свою очередь к стихотворению "Елушки-сестрицы", посвященному С. Есенину, Н. Клюев взял в качестве эпиграфа слова "У тебя, государь, новое ожерельице...", а Есенина сравнил с Китоврасом.

Непрочное объединение "скифы" вскоре после революции распалось, успев издать два сборника. Некоторое время Есенин тяготеет к Иванову-Разумнику и публикует свои произведения в других эсеровских изданиях, но, как и в связях с Клюевым, в отношениях с Ивановым-Разумником нет уже былой близости и духовного единства. Скифство оставило в поэзии Есенина осязаемые следы религиозно-мистических иллюзий и столь же туманные поэтические образы, в которых эти иллюзии воплощались.

В "Ключах Марии" (1918), в рецензиях "Отчее слово" (по поводу романа Андрея Белого "Котик Летаев" (1918), "О зареве" П. Орешина (1918), "О пролетарских писателях" (1918) и в ряде писем, относящихся к этому времени, Есенин напряженно размышляет о путях развития русской советской поэзии. В ответ на нигилистические лозунги футуристов и теоретиков пролеткульта он ищет истоки поэзии в народном творчестве и в древнерусской литературе.

Исследуя национальный орнамент, символические знаки крестьянского обихода, его устное словесное творчество, Есенин пытается понять сокровенный смысл русского искусства, его извечные корни, значение в нем органического образа.

Смысл этот поэту видится в слиянии земного с небесным, "в заселении земными предметами окружающего человека неба, в крещении воздуха именами близких нам предметов".

Рассматривая орнамент, "первую и главную отрасль русского искусства" как мелодии одной вечной песни перед мирозданием, Есенин пишет: "Но никто так прекрасно не слился с ним, вкладывая в него всю жизнь, все сердце и весь разум, как наша древняя Русь, где почти каждая вещь через каждый свой звук говорит нам знаками о том, что здесь мы только в пути, что здесь мы только "избяной обоз", что где-то вдали, подо льдом наших мускульных ощущений, поет нам райская сирена и что за шквалом наших земных событий недалек уже берег" (V - 27).

В знаках русского орнамента, вышивках на полотенцах, наволочках, простынях Есенин видит выражение духа народа, ощущающего и осознающего себя как "чадо древа", как семью "вселенского дуба". "Все от древа - вот религия мысли нашего народа" (V - 31). "Мысль об этом происхождении от древа породила вместе с музыкой и мифический эпос" (V - 31).

Но если листья на полотенцах напоминали древнему человеку о его происхождении от древа, то образы словесного творчества свидетельствуют о его стремлении познать окружающий мир, примирить его загадочную вечность с повседневной жизнью на земле. В этом познании С. Есенин первостепенную роль отводит заставке небесных предметов земными.

"Живя, двигаясь и волнуясь, человек древней эпохи не мог не задать себе вопроса, откуда он, что есть солнце и вообще что есть обстающая его жизнь? Ища ответа во всем, он как бы искал своего внутреннего примирения с собой и миром. И разматывая клубок движений на земле, находя имя всякому предмету и положению, научившись защищать себя от всякого наступательного явления, он решился теми же средствами примирить себя с непокорностью стихий и безответностью пространства. Примирение это состояло в том, что кругом он сделал, так сказать, доступную своему пониманию расстановку. Солнце, например, уподобилось колесу, тельцу и множеству других положений, облака взрычали, как волки, и т. п. При такой расстановке он ясно и отчетливо определял всякое положение в движении наверху" (V - 37).

Заставка явилась, таким образом, второй ступенью развивающегося сознания народа, второй буквой создаваемой им для познания мира поэтической грамоты. Эту ступень прошли все народы: "Представление о воздушном мире не может обойтись без средств земной обстановки, земля одинакова кругом, то, что видит перс, то видит и чукот, поэтому грамота одинакова, и читать ее и писать по ней, избегая тожественности, невозможно почти совсем" (V - 38).

"Самостоятельность линий" искусства каждого отдельного народа Есенин видит в устремлении его духа, в различии бытового положения. "Устремление не одинаково, в зависимости от этого, конечно, неодинаковы и средства" (V - 38).

Хранительницей древних поэтических традиций С. Есенин считает патриархальную русскую деревню, да и в ней они забыты и находятся на одре смерти в силу ее капитализации. Одним из условий расцвета подлинного творчества поэт считает возрождение патриархальных отношений в деревне и, видя в этом роль революции, которая "явилась как ангел спасения к умирающему", приветствует и воспевает ее.

"Будущее искусство расцветет в своих возможностях достижений как некий вселенский вертоград, где люди блаженно и мудро будут хороводно отдыхать под тенистыми ветвями одного преогромнейшего древа, имя которому социализм, или рай, ибо рай в мужицком творчестве так и представлялся, где нет податей за пашни, где "избы новые, кипарисовым тесом крытые", где дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш, сыченою брагой. Но дорога к этому свету искусства, помимо смываемых препятствий в мире внешней жизни, имеет еще целые рощи колючих кустов шиповника и крушины в восприятии мысли и образа. Люди должны научиться читать забытые ими знаки" (V - 43, 44). В подчеркнутых строках содержится и другое условие будущего расцвета творчества, как мыслил его поэт.

Но было бы неверно утверждать, что С. Есенин зовет к простому повторению пройденного искусством пути. Выделяя в народном творчестве органический образ, видя в нем узловую завязь искусства и необходимое художнику поэтическое мироощущение, он решительно возражает против использования в поэзии стертого революцией быта. "Средства напечатления образа грамотой старого обихода должны умереть вообще. Они должны или высидеть на яйцах своих слов птенцов или кануть отзвеневшим потоком в море леты" (V - 52).

Такова идейно-художественная программа С. Есенина первых лет революции. Как ее социальный, так и эстетический аспекты реализованы в стихотворениях и поэмах 1917-1918 годов, в статьях и заметках о литературе, относящихся к этому времени. Отметим здесь, что в рассуждениях Есенина о поэтическом образе многое заимствовано из статей Андрея Белого о поэтике, в частности из его работы "Жезл Аарона" ("Скифы", 1917, № 1).

Выделяя в устном народном творчестве метафорический образ, Есенин кладет его в основу своей поэтики, опираясь на которую оценивает современную ему поэзию.

В "Ключах Марии", в письмах и заметках этого времени содержатся резко отрицательные оценки творчества Н. Клюева, которого С. Есенин обвиняет в витиеватости, стилизаторстве, в использовании заставок "стертого революцией быта", в непонимании задач искусства "в такие священнейшие дни обновления человеческого духа" (V - 52). "Он повеял на нас безжизненным кружевным ветром". "Сердце его не разгадало тайны наполняющих его образов" (V - 47).

Не принимает Есенин и футуризм и решительно отвергает его как чуждый самому духу национального творчества. "Вслед Клюеву свернул себе шею на своей дороге и подглуповатый футуризм... Он сгруппировал в своем сердце все отбросы чувств и разума и этот зловонный букет бросил, как "проходящий в ночи", в наше, с масличной ветвью ноевского голубя, окно искусства" (V - 48, 49). В. Маяковского и Д. Бур люка С. Есенин отождествляет в "Ключах Марии" и называет "подголосками урода Маринетти".

Решительно восстает С. Есенин против теоретических установок пролеткульта. Поэту, ведущему родословную своей поэтики из глубины веков, был органически чужд нигилизм футуристов и теоретиков пролеткульта, отрицавших прошлую культуру, в которой Есенин искал истоки национального творчества. "...Мы должны кричать, что все эти пролеткульты есть те же самые по старому образцу розги человеческого творчества. Мы должны вырвать из их звериных рук это маленькое тельце нашей новой эры, пока они не засекли его" (V - 51). "Человеческая душа слишком сложна для того, чтоб заковать ее в определенный круг звуков какой-нибудь одной жизненной мелодии или сонаты" (V - 51).

В "Ключах Марии" Есенин не видит разницы между пролеткультовским и марксистским пониманием природы искусства и его роли в обществе, а свою неприязнь к установкам пролеткультов переносит на марксизм.

"Вот потому-то нам так и противны занесенные руки марксистской опеки в идеологии сущности искусств. Она строит руками рабочих памятник Марксу, а крестьяне хотят поставить его корове" (V - 52).

Утверждая полную свободу творчества, Есенин отрицает в это время классовость искусства, противопоставляя ему общечеловеческое сознание. По мнению Есенина, классовому искусству, как и "нечистым парам", "места в ковчеге" будущего не останется, будущее за "образом, крылья которого спаяны верой человека не от классового осознания, а от осознания обстающего его храма вечности" (V - 54).

В заметках на сборники пролетарских писателей С. Есенин отмечает поэтическую беспомощность поэтов пролеткульта, называет их "слабыми учениками пройденных дорог", "хулителями старых устоев", неспособными создать что-либо в поэзии, кроме "немоты и тупого заикания".

Из всех поэтов, вошедших в сборники, Есенин выделяет М. Герасимова, чье творчество обещает, по его мнению, "поэта весьма и весьма несредней величины". Но наметившееся было сближение Есенина с поэтами пролеткульта не состоялось, хотя в соавторстве с Герасимовым и были написаны "Кантата" и "Зовущие зори"*.

* ("Кантата" - С. Есенин, С. Клычков, М. Герасимов; "Зовущие зори" - С. Есенин, С. Клычков, М. Герасимов, Н. Павлович.)

Следует заметить здесь, что значение кратковременного сотрудничества Есенина с поэтами пролеткульта нельзя преувеличивать, как это делается в иных статьях и монографиях. Для Есенина 1918 год был трудным. К этому времени его распри с Н. Клюевым достигли наивысшего напряжения, наметился отход от скифства, произошло общее сушение творческих связей поэта вследствие резкого размежевания с враждебными революции и народу литературными кругами, с которыми он ранее имел тесные контакты.

В отличие от многих других пролетарских и иных поэтов, к творчеству которых Есенин относился отрицательно, в стихотворениях М. Герасимова он находил близкие себе мысли и образы типа:

На площанице звездных гроздий 
Лежит луны холодный труп, 
И, как заржавленные гвозди, 
Вонзились в небо сотни труб...

"Вот поэтому-то, - писал Есенин в статье "О пролетарских писателях" в 1918 году, - так и мил ярким звеном выделяющийся из всей этой пролетарской группы Михаил Герасимов..." (V - 72).

Интерес к творчеству М. Герасимова, к его образам, а не общая идейно-эстетическая программа и практика писателей пролеткульта, толкал Есенина к сотрудничеству. Немалую роль сыграли здесь надежды, хотя и слабые, реализовать свои взгляды на художественное творчество в рамках этой литературной организации и внести в ее поэзию опыт зрелого мастера, каким считал себя Есенин на фоне "немоты и тупого заикания" "хулителей старых устоев".

Эти мечты Есенина оказались, однако, неосуществимыми и к глубоким творческим контактам даже в пределах небольшой группы поэтов пролеткульта не привели. "Ключи Марии" и заметки о пролетарских писателях содержали такие глубокие и принципиальные расхождения Есенина с идейно-художественной программой пролеткультов, которые не могли сделать сотрудничество с ними прочным.

В письме Р. В. Иванову-Разумнику (1921) С. Есенин отрицательно отзывается и о поэзии А. Блока, считая его "по недоразумению русским", "бесформенным", "не чувствующим фигуральность нашего языка" (V - 146), и о поэзии скифов, "неумеющих владеть луком и загадками их языка" (V - 149).

В число лучших поэтов-современников С. Есенин зачисляет С. Клычкова и Л. Белесо, чье творчество отвечало его поэтическим воззрениям этого периода.

Критически оценив современные ему школы, группы и течения, Есенин не нашел в них интересовавшего его в эти годы отношения к метафорическому образу, уходившему глубокими корнями в патриархальную старину. Это явилось одной из важных причин возникновения в русской литературе нового литературного течения - имажинизма, в котором Есенин принял деятельное участие.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич 2013-2014
При использовании материалов обязательна установка активной ссылки:
http://s-a-esenin.ru/ "S-A-Esenin.ru: Сергей Александрович Есенин"