Библиотека    Ссылки    О сайте


предыдущая главасодержаниеследующая глава

6. Надписи на зеркале. - Шестая симфония и "Славянский марш". - Ленин в Большом театре. - "Имажинизм" Айседоры

На высоком, от пола до потолка, узком зеркале, стоявшем в комнате Айседоры, виднелся нестертый след нашей с Есениным шутки над Айседорой: пучок расходившихся линий, нанесенных кусочком мыла, давал иллюзию разбитого трюмо. Мыло так и осталось лежать на мраморном подоконнике. Однажды Айседора взяла его и неожиданно для нас написала на зеркале по-русски печатными буквами: "Я лублу Есенин".

Взяв у нее этот мыльный карандашик, Есенин провел под надписью черту и быстро написал: "А я нет".

Айседора отвернулась, печальная. Я взял у Есенина карандашик, который он с затаенной улыбкой продолжал держать в руке, и, подведя новую черту, нарисовал тривиальное сердце, пронзенное стрелой, и подписал: "Это время придет".

Сколько раз потом, когда Есенин был уже во власти какой-то распаленной, поглощавшей его любви к Айседоре, он вспоминал эти оправдавшиеся слова.

Айседора не стирала эти надписи, и они еще долго оставались на зеркале. И лишь накануне отъезда в Берлин Есенин стер все три фразы и написал: "Я люблю Айседору".

Айседора погрузилась в работу. На занятия ежедневно приходили сто пятьдесят детей. Нужно было отобрать из них сорок... Конечно, мы не оставили своей старой мечты о тысяче детей и большом зале. Подвойский время от времени что-то подыскивал и присылал за нами машину. Однако возвращались мы разочарованными: залы были холодными.

Полтораста детей, ежедневно ходивших в школу на предварительные занятия, полюбили Айседору, полюбили танцы.

Айседора страдала оттого, что приближалось время, когда ей придется отобрать "сорок энтузиастов". И она продлила уроки, репетируя с детьми "Интернационал", которым решила закончить свой первый спектакль, назначенный на 7 ноября 1921 года - в день четвертой годовщины Октябрьской революции, в Большом театре.

Кроме "Интернационала", Дункан включила в программу "Славянский марш" и 6-ю симфонию Чайковского.

- Шестая симфония - это жизнь человечества! - не раз восклицала Дункан.- На заре своего существования, когда человек стал духовно пробуждаться, он изумленно познавал окружающий мир, его страшили стихии природы, блеск воды, движение светил. Он постигал этот мир, в котором ему предстоит вечная борьба. Как предвестник грядущих страданий человечества проходит и повторяется в первой части симфонии скорбный лейтмотив... Вторая часть - это весна, любовь, цветение души человечества. Удары сердца ясно слышатся в этой мелодии. Третья часть, скерцо - это борьба, проходящая через всю историю человечества, и, наконец, смерть.

В своем толковании 6-й симфонии Дункан подходила к музыкальному произведению не как музыковед и даже не как публицист; она искала раскрытия образа через свою громадную творческую интуицию, и, может быть, именно поэтому ей часто удавалось воплотить в своем движении такую глубокую сущность композиторского замысла, достигнуть такого слияния с ним, какое трудно дается, даже если идти путем кропотливого исследования отдельных тем, их развития и сплетения.

Одновременно с 6-й симфонией Дункан репетировала "Славянский марш".

Дункан никогда не хотела согласиться с общеизвестной трактовкой "Славянского марша" и не менее известным замыслом Чайковского, написавшего его в память освобождения болгар от турецкого ига Россией.

- Я не верю, - говорила она, - чтобы такой великий человек, как Чайковский, глубоко философски мыслящий, удовлетворился бы в этом грандиозном произведении только одной этой идеей. Такой человек, как Чайковский, не мог не быть революционером в душе! Он посмеялся над всеми и вложил в этот марш неизмеримо большие мысли, упования, надежду и веру в грядущее освобождение самой России от царизма.

...Под глухие удары первых тактов "Славянского марша" Дункан в темно-красной тунике, выглядевшей как русская рубашка, появлялась из кулисы на заднем плане - согбенная, с руками, как бы скованными за спиной. И шла, казалось, целую вечность тяжким шагом, словно поднявшийся из бездонной глуби темных шахт человек, отвыкший от яркого света, придавленный, порабощенный, человек, идущий из тьмы к свету. И вот Дункан в центре сцены. Она все еще скована, но уже распрямилась. Она прислушивается к звукам отдаленного бодрого марша, слышит ритм шагов, гудящих освобождением. Она - большой раб с дрожащим телом, мучительно вслушивается в эти приближающиеся звуки, все еще не веря им. С боязливой радостью начинает неуклюже притопывать одной ногой в ритм все громче звучащего марша. Но вот лицо ее исказилось ужасом - труба звучит призывно для других! Обман! Как меч, вонзается медный голос проклятого царского гимна. Она рухнула на колени, придавленная к земле, ее рассыпавшиеся волосы метут эту землю, все тело ее раскачивается в отчаянии и горе. Но она поднимается, грозная и суровая, в страшном, нечеловеческом напряжении сил, вы вздрагиваете от оглушающего удара, с которым рвутся оковы и гремят цепи.

Человек освободил свои веками скованные руки! Он простирает их перед собой. Они искривлены, изуродованы неволей, пальцы их скрючены и застыли в конвульсиях. И тело Дункан охватывает дрожь отвращения к себе, к этим уродливым, вывороченным рукам. Эта дрожь потрясает всю ее, и вы начинаете содрогаться и дрожать вместе с нею. Опять врывается медный голос царского гимна, и Дункан преображается: ноги ее как бы нашли крепкий упор, сама она выгнулась, готовая к борьбе, к битве за жизнь. Руки взметнулись, лицо, глаза устремлены ввысь, где парит страшная двуглавая птица. Вот она! Труба ревет предсмертным криком. Дункан схватила и душит, душит зловещую птицу. И вдруг падают в изнеможении руки, вырвался вздох радости и великого облегчения. Торжество победы и освобождения на ее лице, по которому льются и льются слезы счастья.

Я чувствую, как слабо мое перо и как трудно словами передать силу искусства Дункан в "Славянском марше".

Изумительна сама история его создания. Он возник экспромтом.

Дункан давала концерт в Нью-Йорке, когда пришла весть о революции в России. "Славянский марш" оркестр должен был исполнять один после 6-й симфонии, в которой выступала Айседора.

В антракте она позвала к себе дирижера и сказала ему, что выйдет сегодня на сцену в "Славянском марше". Тот ужаснулся.

- Как? Без репетиции?

- Мне не нужно его репетировать. Он давно бушует во мне, и сегодня, когда Россия, наконец, освобождена, он разрывает меня...

7 ноября Большой театр был до того переполнен, что оказались сломанными барьеры, разделявшие ложи.

Из-за множества людей, стремившихся попасть в театр, начало спектакля задерживалось. Даже кулуары были забиты зрителями.

В хлопотах за сценой мы не услыхали, что в театр приехал Ленин.

Сорок лет спустя газета "Советская культура" напечатала об этом подробное сообщение за подписью Б. Яковлева: "Ленин в Большом театре"*.

* ("Советская культура", 21 апреля 1962 г., № 49 (1385).)

Приведу выдержки из этой статьи: "В день четвертой годовщины Октябрьской революции - 7 ноября 1921 года, - пишет Б. Яковлев, - Ленин выступает на собрании рабочих, красноармейцев и молодежи Хамовнического района столицы. Отсюда, с Малой Царицынской, как называлась тогда Малая Пироговская улица, Ленин едет на другой конец города - в Старо-Симоновскую слободу, на завод "Электросила". Ныне этот район Москвы именуется Ленинской слободой, а бывшая "Электросила" стала заводом "Динамо".

Установленные биографами Владимира Ильича Ленина места его пребывания в столице и области зарегистрированы в книге "Ленин в Москве", подготовленной Институтом истории партии МК и МГК КПСС. Согласно этому справочному пособию 7 ноября 1921 года после выступления на "Электросиле" Владимир Ильич нигде более не появлялся. Никаких дополнительных данных не содержит и указатель "Даты жизни и деятельности В. И. Ленина" в томе 33-м четвертого издания сочинений.

Есть, однако, еще одно неучтенное свидетельство мемуариста. О том, что вечер 7 ноября Ленин заканчивает в Большом театре, сообщает на страницах газеты "Литературен фронт" полковник болгарской армии Христо Паков. В то время он учился в Первой советской школе военных летчиков. Политический комиссар Чуркин вручил ему и курсанту Фрадкину билеты на октябрьский вечер в Большом театре. Но предоставим слово самому Христо Пакову. Вот что он рассказывает:

"Нам досталось кресло в партере. Вдруг все зрители встали со своих мест и повернулись к расположенной в центре правительственной ложе. Со всех сторон слышалось: "Ильич... Ильич... Ильич..."

В ложе, всего лишь в нескольких шагах от нас, показался вместе с Дзержинским и его помощником Менжинским весело улыбающийся Ленин. Он приветственно поднял руку, и весь многоярусный зал встретил его нескончаемыми рукоплесканиями.

На авансцену вышел Луначарский. Он кратко рассказал о творчестве всемирно известной балерины Айседоры Дункан и пояснил содержание предстоящего балета.

Поднялся занавес. Сцена изображала полушарие Земли. В центре лежал закованный цепями раб. Его роль исполняла сама Айседора. Из оркестра чуть слышно доносились первые аккорды, напоминавшие песню русских бурлаков*. Под эти звуки балерина мастерски передала страдания измученного оковами раба. Внезапно прозвучала мелодия ненавистного народу гимна "Боже, царя храни..." В то же мгновение в глубине сцены возник страшный двуглавый орел. Он хотел растерзать раба. Царский гимн 'гремел все громче. Но раб мужественно сопротивлялся. В каждом движении, каждом жесте и выразительной мимике великой артистки отражалось все напряжение неравной борьбы. Но вот под бравурные звуки "Марсельезы" рабу удалось, освободив от цепей одну руку, схватить двуглавого орла. И тогда "Марсельезу" сменил величавый мотив "Интернационала". Раб сбросил остальные цепи. Радостно засияло лицо балерины. Вихрем понеслась она по сцене в ликующем танце Освобождения...

* (Христо Паков принял за песню бурлаков "Патетическую симфонию", а "Славянский марш" за "Марсельезу". (Прим. автора).)

Честно говоря, в то время я неважно разбирался в хореографическом искусство. К тому же куда чаще, чем на сцену, я смотрел на правительственную ложу. Ведь там - всего-навсего в нескольких метрах от нас - находился Ленин. Ясно видел я его такое проникновенное, выразительное лицо. Передо мной был необыкновенно восприимчивый зритель, чутко откликавшийся на все, что происходило на сцене.

Александр Никитич и Татьяна Федоровна Есенины, отец и мать поэта
Александр Никитич и Татьяна Федоровна Есенины, отец и мать поэта

Ленин склонился над барьером ложи. И когда прозвучали последние аккорды "Интернационала", Владимир Ильич встал и громко, во весь голос воскликнул:

- Браво, браво, мисс Дункан!

На сцене снова Луначарский. Он объявил, что артистка готова повторить заключительную сцену балета, если зрители исполнят вместе с ней "Интернационал". Публика встретила эту весть с энтузиазмом. И когда Дункан вышла на сцену, все, не ожидая оркестра, стоя запели "Интернационал". Пел вместе со всеми, кто был в зале, и Владимир Ильич..."

Свидетельство Христо Пакова еще раз подчеркивает интерес В. И. Ленина к искусству Айседоры Дункан. Кстати, о детали, характеризующей силу выразительности ее искусства: никакого двуглавого орла на сцене не было, но болгарский летчик увидел его!

В связи с необычайной выразительностью мастерства Дункан мне вспоминается еще один эпизод.

Однажды, узнав, что ее школу собирается посетить Михаил Иванович Калинин, Дункан решила показать ему свою первую работу с русскими детьми, и не только в танцах на музыку классических композиторов. И Дункан "поставила в движении" ряд русских революционных песен. Среди них была и "Варшавянка".

Сергей Есенин с матерью. (Москва, 1925 г.)
Сергей Есенин с матерью. (Москва, 1925 г.)

Идея "Варшавянки" в постановке Дункан была в том, что знамя революции подхватывается из рук павших борцов новыми и новыми борцами. Для этой работы Дункан попросила принести небольшой красный флаг.

Я выдернул из никчемных "воротец" балашовской "мавританской" комнаты ореховую палку с круглым набалдашником на конце, делавшим ее похожей на длинный муштабель художников, прикрепил к ней кусок красного шелка и отнес Айседоре в студию, где шел урок с детьми. Палка легкая, но Айседора сказала:

- Не будет ли этот флаг тяжел для детей?

- Что вы говорите! - удивился я. - А как же вы в третьей части Шестой симфонии держите огромное знамя с таким тяжелым древком?..

Айседора молча, долгим взглядом посмотрела па меня и ничего не сказала при детях. Не было никакого древка, не было никакого знамени... Но сила выразительности ее искусства была так велика, что я видел в ее руках тяжелое древко огромного знамени, с силой раздуваемого ветром.

Есенин не пропустил пи одного спектакля Айседоры ни в Москве, ни в Петрограде. И на тот первый спектакль Есенин привел с собой массу друзей. Ему нужны были дополнительные пропуска и места. Он носился в поисках организаторов вечера, и за ним, как хвост кометы, несся поток его друзей и знакомых.

Особенно он любил "Славянский марш", который смотрел иногда не из зрительного зала, а со сцены. Его удивляли речи, которые постоянно произносила Дункан и во время спектакля и по окончании его. Сам Есенин, как известно, ораторским талантом не обладал, хотя стихи свои читал с потрясающей силой. Умение произносить речь без пауз, "оканья" и "меканья", вызывало у него восторг.

- А вы действительно переводите со сцены все, что говорит Изадора, или от себя добавляете? - допытывался у меня как-то после спектакля Есенин, возбужденно улыбаясь и сияя глазами, - Поговорить-то она любит! И как вы запоминаете такие длинные периоды? Язык у вас хорошо подвешен! - удивлялся он, становясь серьезным и тряся меня за плечи своими сильными руками. И вдруг, задумавшись, оставил свои руки на моих плечах, потом медленно снял их и сказал: - Вот "Славянский марш"... Изадора ненавидела русскую царщину. Я тоже, всегда... Даже пострадал когда-то за это и угодил в штрафной батальон...

Сергей Есенин на военной службе. (Царское село, 1915 г.)
Сергей Есенин на военной службе. (Царское село, 1915 г.)

Мы сели около гримировочной Айседоры в ожидании, пока она разгримируется и переоденется, и Есенин рассказал о своем солдатском прошлом. Тогда очень мало было известно о годе, проведенном Есениным в Царском Селе.

В 1916 году Есенина направили служить в "санитарный поезд императрицы Александры Федоровны", с этим поездом Есенин и побывал на фронте. Летом его положили в госпиталь - на операцию аппендицита, а затем, признав негодным к строевой службе, назначили писарем при "Федоровском государевом соборе" в Царском Селе. Тут и произошло его знакомство с штаб-офицером для поручений при дворцовом коменданте Д. Н. Ломаном. Ломан и организовал чтения перед членами царской фамилии.

Однажды, когда госпиталь в очередной раз должны были посетить дочери царя, Ломан потребовал, чтобы Есенин срочно написал оду в честь этого посещения. Под угрозой отправки в дисциплинарный батальон Есенин написал стихотворение. Но в нем больше говорилось не о посещении госпиталя царевнами, а о страданиях солдата, умирающего в госпитале от ран.

Это стихотворение "В багровом зареве закат шипуч и пенен", напечатано в 5-м томе собрания сочинений С. А. Есенина. (Подлинник, написанный славянской вязью на листе ватманской бумаги, хранится в архиве Екатерининского дворца в г. Пушкине.)

На стихотворении стоит дата: 22 июля 1916 года.

Как-то Есенин сказал Айседоре:

- Ты - имажинист!

Она поняла, но, подняв на него свои "синие брызги", недоумевающе спросила:

- Па-чи-му?

- Потому, что в твоем искусстве главное - образ!

- Was ist "обрасс"? - повернулась Айседора ко мне.

Я перевел.

Есенин засмеялся, потом попытался объяснить на безглагольном диалекте.

- Изадора, - сказал он, делая рукой резкий отрицательный жест, - нет образ Мариенгоф! Образ - Изадора! - вытянул он палец в ее сторону.

Она не поняла. Я тоже не мог достаточно ясно объяснить ей есенинскую мысль, да и многого не знал еще, хотя бы тех слов Есенина об имажинистах из его статьи "Быт и искусство":

"...Собратья мои увлеклись зрительной фигуральностью словесной формы, им кажется, что слово и образ это уже все..." А тогда Есенин смотрел на Айседору смеющимися глазами.

- Мне-то хоть поясните, Сергей Александрович, - обратился я к Есенину, - а я Айседоре.

Он махнул рукой.

- Надоело до черта! В другой раз... Ну их! - И тут же, остановив на Дункан задумчивый взгляд, еще раз повторил: - Ты - имажинист. Но хороший. Понимаешь?

Она кивнула головой.

- Ты - Revolition!* Понимаешь? Этот разговор происходил незадолго до отъезда Есенина и Дункан за границу.

* (Революция! (англ.).)

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич 2013-2014
При использовании материалов обязательна установка активной ссылки:
http://s-a-esenin.ru/ "S-A-Esenin.ru: Сергей Александрович Есенин"