Есенин в годы революции и гражданской войны
1
Разнородные и неплодотворные влияния наиболее ярко обнаружились в поэзии С. Есенина в первые годы революции. Февральские, а затем и октябрьские события он воспринял как осуществление близких ему идей патриархального социализма и, понимая их так, восторженно ринулся им навстречу.
Спокойствие и плавность есенинского стиха нарушились, интимные темы, грустные тона и картины природы отодвинулись на второй план, конкретные поэтические образы уступили место буйной религиозно-мистической символике. Поэзия Есенина приобрела не "свойственную ей ранее энергию, космизм, в ней возобладали бунтарские и богоборческие мотивы. Стихотворения поэта этих лет полны романтики, радости преображения, радужных надежд на пришествие извечно ожидаемых русским крестьянством иллюзорных свершений. Во имя утверждения ложных чаяний патриархального крестьянства поэт восторженно приветствует все, что содействует разрушению мира, мешавшего, по его мнению, утверждению "вольного и сытого деревенского рая".
Первым откликом Есенина на Февральскую революцию явилось стихотворение "Товарищ" (март 1917 года). Выполненное в не свойственной ранней есенинской поэтике форме, оно и в идейном плане резко отличается от стихотворений предшествующего периода. Начинается стихотворение почти прозаическим рассказом:
Он был сыном простого рабочего,
И повесть о нем очень короткая.
Только и было в нем, что волосы как ночь
Да глаза голубые, кроткие.
Отец его с утра до вечера
Гнул спину, чтоб прокормить крошку;
Но ему делать было нечего,
И были у него товарищи: Христос да кошка.
(I - 263)
Прозаизм здесь ощущается и в ритмическом рисунке, и в отсутствии характерной для поэта точной рифмы, и в необычной для него интонации. "Сын простого рабочего" - Мартин "жил и никто о нем не ведал и только иногда за скучным обедом учил его отец распевать Марсельезу". Революция нарушает мирную жизнь Мартина, и в спокойный стих поэта она вносит иные ритмы:
Ревут валы,
Поет гроза!
Из синей мглы
Горят глаза.
За взмахом взмах,
Над трупом труп;
Ломает страх
Свой крепкий зуб.
Все взлет и взлет,
Все крик и крик!
В бездонный рот
Бежит родник...
(I - 264)
Уже в этих строках революция рисуется Есениным "бездонным ртом", поглощающим "за трупом труп", жестокой и непримиримой, рассеявшей страх "взметнувшегося российского народа". Этот "бездонный рот" поглотил и отца Мартина, смело, без робости выступившего против "силы вражьих глаз".
Это один план восприятия революции как борьбы рабочего и нищего люда за свои права. И хотя поэт неясно представляет себе борющиеся силы и рисует их абстрактно ("Но вот над тесовым окном - два ветра взмахнули крылом"), он сочувствует борьбе отца Мартина: "Но верьте, он не сробил", "Душа его, как прежде, бесстрашна и крепка".
Сочувствие поэта имеет, однако, свой и немаловажный оттенок, характеризующий его отношение к борьбе рабочего люда. Продолжая повествование об отце Мартина, Есенин создает такие строки:
Он незадаром прожил,
Недаром мял цветы;
Но не на вас похожи
Угасшие мечты...
(I - 265)
Оказывается, истинные мечты о революции, "взметнувшейся под тесовым окном", не похожи на мечты "простого рабочего". Развивая эту мысль, Есенин заставляет и Христа сойти с иконы и встать за рабочее дело.
"...Отец лежит убитый,
Но он не пал, как трус.
Я слышу, он зовет нас,
О верный мой Исус.
Зовет он нас на помощь,
Где бьется русский люд,
Велит стоять за волю,
За равенство и труд!.."
И, ласково приемля
Речей невинных звук,
Сошел Исус на землю
С неколебимых рук.
Идут рука с рукою,
А ночь черна, черна!..
И пыжится бедою
Седая тишина.
Мечты цветут надеждой
Про вечный, вольный рок.
Обоим нежит вежды
Февральский ветерок.
Но вдруг огни сверкнули...
Залаял медный груз.
И пал, сраженный пулей,
Младенец Иисус.
(I - 265 - 266)
Так же, как и отец Мартина, Христос погибает в борьбе за рабочее дело, и его гибель неизбежна, потому что мечта, за которую он идет в бой, по мнению поэта, несбыточна. Расстреляв Христа, поэт торжественно провозглашает:
Слушайте:
Больше нет воскресенья!
Тело его предали погребенью:
Он лежит
На Марсовом
Поле.
(I - 266)
В этих неясных и осложненных религиозной символикой образах поэт похоронил одновременно и мечту о рабочей революции, и христианскую веру, похоронил на Марсовом поле без права "воскресенья". И над могилами двух этих свежих трупов "спокойно звенит железное слово: Рре-эс-пу-у-ублика!".
Христос оказывается в стихотворении "товарищем" по борьбе за несбыточные, как думал тогда поэт, мечты. Через десять месяцев после "Товарища" А. Блок напишет свою поэму "Двенадцать" и во главе красногвардейского дозора поставит Христа, по-блоковски осветив его именем правоту и высокие идеалы рабочего дела. В этом отличие возглавившего возмездие блоковского Христа от Христа есенинского.
И если в "Товарище" восприятие Февральской революции как мужичьей выражено еще не очень ясно ("под тесовым окном - два ветра взмахнули крылом", "с вешней поломью вод взметнулся российский народ", "из синей мглы горят глаза" и т. п. образами), то в других произведениях этого времени позиция Есенина проясняется. В "Певущем зове", "Отчаре", "Октоихе", "Пришествии", "Преображении", "Инонии", "Сельском часослове", "Иорданской голубице", "Небесном барабанщике", "Пантократоре" и некоторых других произведениях с наибольшей определенностью выражен как мир новых чувств поэта, так и его глубокий разрыв с конкретно-исторической действительностью, ставший следствием постоянной отдаленности его поэзии от задач освободительной борьбы, от русского пролетарского движения.
Не имея твердых идейных убеждений и испытав ряд неплодотворных влияний до революции, С. Есенин и ее встретил в далеком от нее лагере. Духовная близость поэта с Ивановым-Разумником, Н. Клюевым, А. Белым предопределила его идейно-художественные контакты первых революционных лет, и он оказался одним из активных участников группы, именовавшей себя "Скифами" и "Новокрестьянами". Недолговечные, разнородные по своему составу эти литературные объединения опирались на эклектическую философию Иванова-Разумника, мистические теории А. Белого, клюевские идеалы крестьянского социализма. Революцию "Скифы" представляли как осуществление религиозных догм, вознесение и преображение особого славянофильского духа русского крестьянина. За многочисленной и мудреной терминологией "Скифов" проглядывали старые народнические идеи об особом пути России, о ее движении к патриархальному социализму, о возрождении в муках и страданиях совершающейся революции. Идеи эти воплощены Есениным в сложных и далеких от действительности поэтических образах, осложненных к тому же библейской символикой.
Обложка сборника 'Скифы', издававшегося в 1917-1918 годах
Есенин встретил Октябрьскую революцию так же восторженно, как и Февральскую, но, приветствуя и воспевая ее, восхищаясь ее размахом и величием, не заметил истинного ее содержания. Поэтому первые поэтические отклики Есенина на две революции не содержат каких-либо существенных идейно-художественных оттенков. И с Февралем, и с Октябрем поэт связывает свои надежды на расцвет и упрочение патриархального социализма в деревне. Именуя революцию мужичьей: "В мужичьих яслях родилось пламя к миру всего мира!" ("Певущий зов", 1917, апрель), "Перед воротами в рай я стучусь; звездами спеленай телицу - Русь" ("Преображение", 1917, ноябрь), Есенин лишил ее конкретно-исторических черт, и это одинаково заметно как в отсутствии реальных событий, так и в отсутствии исторических сил революции. Они оказались заслонены абстрактными образами добра и зла, библейскими "злодеями" - Иудой, Иродом и библейскими же "добродетелями" - Христом, Спасом, Назаретом, Иоанном Крестителем и другими святыми и пророками.
В стихотворении "Отчарь", созданном в июне 1917 года, уже вполне отчетливо определились есенинские аспекты восприятия революции и формы ее поэтического выражения, оставшиеся неизменными вплоть до "Инонии" (1918, январь).
Восставшую, "буйственную Русь", в которой пробудился мятежный "Буслаев разгул" и под волжский гул закружились "Волга, Каспий и Дон", поэт олицетворил в образе Отчаря - могучего чудотворца, крепко держащего на своих исполинских плечах обновленный и нецелованный мужичий патриархальный мир. В нем нет, голода, в нем "все русское племя сзывается к столам", нет раздора и вражды ("и рыжий Иуда целует Христа" и звон его поцелуя "не гремит деньгой"), нет тюрем и каторг, царит равенство и братство, справедливость и любовь.
Так же представляет себе поэт Февральскую революцию и в стихотворении "Октоих", в котором совершенно пропадает ее реальный облик, но налицо мужичий рай, в котором поэт видит свой отчий край. Такое восприятие революции сохраняется в "Пришествии", в "Преображении", в "Инонии", созданных после Октябрьской революции.
В "Иорданской голубице" (1918) Есенин называет себя большевиком. Однако он рисует все ту же картину движения Руси к патриархальному раю. Раем этим оказывается тот луговой Иордань, в котором поэт видит "злачные нивы", "стада буланых коней", среди которых с пастушеской дудкой "бродит апостол Андрей", а "Мати пречистая Дева розгой стегает осла". Такой кажется цель революции Есенину. Конечно, религиозно-мистическое восприятие поэтом революции далеко от ее истинного облика. И, конечно, оно свидетельствует о том, что он не понимал тогда реального ее содержания и принимал восторженно не то, что на самом деле свершалось. Поэт принимал лишь ту революцию, которую он сам создавал в своем сознании, и те цели этой революции, которые родились в его собственной голове под влиянием скифских идей.
Наиболее ярко есенинское понимание революции выразилось в сборнике "Преображение" и, в частности, в поэме "Инония". В этой поэме С. Есенин выступает последовательным борцом против религиозных догм, ниспровергает всех небесных богов - и христианского, и всех других. Но это только внешняя сторона бого борчества, мотивы которого очень отчетливо звучат в этой поэме.
Суть поэмы состоит, однако, в том, что, ниспровергая богов и небесные города Китеж и Радонеж, Есенин заселяет небо и землю собственным мужичьим богом и воспевает собственный идеальный град - Инонию. Если раньше были мифические небесные города Китеж и Радонеж, то теперь Есенин создает такой же мифический град Инонию, в котором живет божество живых - Коровий бог, в котором Есенин видит осуществление крестьянских надежд. Поэтому богоборческие мотивы, которые так сильно звучат в первой части поэмы, оказываются не борьбой с богом, а подменой одного бога, созданного христианством, другим богом - богом живых, богом коровьим, созданным воображением поэта, но все-таки богом.
Даже богу я выщиплю бороду
Оскалом моих зубов.
Ухвачу его за гриву белую
И скажу ему голосом вьюг:
Я иным тебя, господи, сделаю,
Чтобы зрел мой словесный луг!
Проклинаю я дыхание Китежа
И все лощины его дорог.
Я хочу, чтоб на бездонном вытяже
Мы воздвигли себе чертог.
Языком вылижу на иконах я
Лики мучеников и святых.
Обещаю вам град Инонию,
Где живет божество живых!
(II - 37 - 38)
Восприятие С. Есениным революции в этой поэме очень хорошо выражено в самой последней строфе:
Новый в небосклоне
Вызрел Назарет.
Новый на кобыле
Едет к миру Спас.
Наша вера - в силе.
Наша правда - в нас!
(II - 44)
И в "Инонии" идеальная крестьянская жизнь создана по моделям патриархального хозяйства, патриархального социализма.
Провозглашая в "Небесном барабанщике" революцию "на земле и на небесах", с ненавистью и решительностью выступая против "белого стада горилл", Есенин и в этом, самом революционном стихотворении зовет к борьбе за град "Инонию". Его клич против "церквей и острогов", за свободу и братство имеет вполне определенную цель:
В том зове калмык и татарин
Почуют свой чаемый град,
И черное небо хвостами,
Хвостами коров вспламенят.
(II - 73)
Именно ради этого "чаемого града" поэт выступает против "белого стада горилл" и зовет сплотить в борьбе весь мир.
Стихотворения и поэмы 1917-1918 годов и особенно "Инония" подвели итог не только социальным исканиям дореволюционного Есенина, они явились поэтическим воплощением всего комплекса идейно-художественных воззрений поэта, получивших оформление в "Ключах Марии".
В "Инонии" и в "Ключах Марии" впервые громко прозвучала и тема неприязненного отношения к городу. Поэт верил тогда, что "только водью свободной Ладоги просверлит бытие человек", что для новой жизни, для "злачных нив" не нужен чугун, для вольных рек - гранит, что сияние звезд не заменить шляпками гвоздей, а огневого бражения "не залить лавой стальной руды" (II-40-41).
Но эта неприязнь обращена пока к американской цивилизации, и поэт верит, что она обойдет стороной Россию.
Революция внесла в поэзию Есенина новые темы, имевшие большое историческое значение, заставила его размышлять над острыми социальными проблемами, наполнила его произведения драматизмом, изменила спокойные ритмы и интимные интонации. В поэтике Есенина наметилось повышенное стремление к образности. И хотя сам принцип создания образа в своей основе сохранился (заставка, развернутая метафора), качество его резко изменилось. Раньше поэт искал и находил в природе краски, близкие его настроению, и с их помощью выражал сокровенные движения души, мельчайшие оттенки интимных чувств. Теперь в основу образности все чаще проникают библейские символы, с помощью которых создаются сложные метафоры, призванные раскрыть происходящие исторические события. Находясь в противоречии с реальной революцией, есенинская символика вполне соответствует его представлениям о ней ("Вижу тебя, Инония, с золотыми шапками гор. Вижу нивы твои и хаты, на крылечке старушку мать". II-43).
В свете этого видения понятны многие особенности поэтики С. Есенина революционных лет. Условными и отвлеченными средствами он воплощает столь же условные и отвлеченные для него исторические события в собственном их осознании.
В сравнении с дореволюционным творчеством резко изменяется состав лексики, в ней выделяется большой пласт религиозных и библейских слов. Наряду с библейскими и религиозными именами и названиями: Христом, Назаретом, Фаворой, Иродом, Иудой, Саломеей, Иоанном, Садомом, Иорданью, Иосифом, Марией и др., поэт употребляет многие другие слова из клерикального лексикона: купель, пастырь, чудотворец, двуперстный крест, рождество, преполовенье, молитва, боже, отче, превечный сын, святой апостол, приснодива, поправшая смерть, предтеча, дьявол, рай, господи, лик, богородица, преображение, распятье.
Таких слов и понятий особенно много, если брать их в фразеологических оборотах, как собственно есенинских, так и заимствованных: "в мужичьих яслях родилось пламя", "нет, не дашь ты правды в яслях твоему сказать Христу", "небесные дщери куделят кремник", "вострубят божьи клики", "плывет по тучке превечный сын", "с златой тучки глядит Саваоф", "то третью песню пропел петух", "и голгофят снега твои", "мы окропим твой крест", "про рай звенит песок", "дождь мне днесь", "зреет час преображенья", "земного рая святой младень", "и мыслил и читал я по библии ветров", "на кресте висит ее тело", "молитвенник зари", "луговой иордань".
Религиозные обороты и сочетания слов, вводимые поэтом в текст стихотворений, часто определяют их ритмику и интонации:
"О, дево Мария! -
Поют небеса.-
На нивы златые
Пролей волоса".
(I - 281)
"О боже, боже,
Ты ль
Качаешь землю в снах?
Созвездий светит пыль
На наших волосах..."
(I - 282)
Восклицательные интонации характерны для стиха Есенина этих двух лет. Несколько примеров: "Радуйтесь, земля предстала новой купели!", "Сгинь ты, английское юдо, расплещися по морям!", "Пляши, Соломея, пляши!", "О чудотворец! Широкоскулый и краснорожий...", "О родина, счастливый и неисходный час!", "О Русь, о степь и ветры...", "Восстань, прозри и вижди!", "О край дождей и непогоды", "О Русь, взмахни крылами...", "Господи, я верую..!", "Воззри же на нивы...", "О Саваофе!", "О верю, верю, - будет телиться твой восток!", "Явись над Елеоном и правде наших мест!", "Уйми ты ржанье бури и топ громов уйми!", "О пашни, пашни, пашни", "О край разливов грозных", "О верю, верю, счастье есть!", "Звени, звени, златая Русь!".
Эти восклицания подчеркивают активность есенинского восприятия происходящих событий. Поэт громко заявляет о себе, энергично врывается в провозглашаемое и изображаемое им. Особенно характерна эта активность в "Инонии". Выпишем лишь некоторые глаголы, в которых хорошо видна позиция автора в его отношении к происходящим событиям: не устрашуся гибели, не страшен мне лязг кнута, тело, Христово тело выплевывало изо рта, не хочу воспринять спасения, я постиг иное учение, я иное узрел пришествие, остригу голубую твердь, подыму свои руки к месяцу, раскушу его, как орех, я сегодня рукою упругою готов перевернуть весь мир, ныне на пики звездные вздыбливаю тебя земля, млечный прокушу покров, богу я выщиплю бороду, ухвачу его за гриву белую, проклинаю я дыхание Китежа, уведу твой народ от упований, говорю вам - вы все погибнете, говорю вам - весь воздух выпью, раскую с вас подковы мук.
Таких утвердительных, императивных форм глаголов и интонаций много в "Инонии", и они не редки и в других произведениях 1917 - 1918 годов. Общий восторженный характер восприятия поэтом революционных событий подчеркивают и новые для него ритмы. "Пляшет перед взором буйственная Русь", - так воспринял он Февральскую революцию и так изображал ее и после Октября:
Облака лают,
Ревет златозубая высь...
Пою и взываю:
Господи, отелись!
(II - 13)
Под плугом бури
Ревет земля.
Рушит скалы златоклыкий
Омеж.
(II - 15)
Стихни, ветер,
Не лай, водяное стекло.
С небес через красные сети
Дождит молоко.
(II - 16)
Отрывистые ритмы, неравнозначные по размерам строки, императивные интонации изменяют есенинский дореволюционный стих до неузнаваемости. В него врываются не только библейские, но и другие необычные для поэта ранее лексика и словосочетания. В цитированных строках эти сочетания подчеркнуты. Выпишем несколько характерных слов и словообразований, часто употребляемых поэтом в стихотворениях о революции: озлатонивить, златоклыкий, выржавленный, среброзлачный, незакатный, златозубая, озлащали, прокогтялось, снежнорогие, власозвездную, прокопытю, тонкоклювый.
Все это меняло тона ранней есенинской поэзии и создавало новый материал для его образности, усложняя ее тяжеловесными метафорами, символами и аллегориями. Мистическое, скифское восприятие революции ярче всего сказалось в "Сельском часослове". В туманных, неясных образах, отягченных библейской символикой, поэт приветствует революцию, ввергнувшую Россию в муки, через которые она должна пройти, чтоб возродиться в первозданном виде.
Снеги, белые снеги -
Покров моей родины -
Рвут на части.
На кресте висит
Ее тело.
Голени дорог и холмов
Перебиты...
Волком воет от запада
Ветер...
Ночь, как ворон,
Точит клюв на глаза - озера.
И доскою надкрестною
Прибита к горе заря:
Исус Назарянин
царь
Иудейский.
(II - 47 - 48)
Но в распятье Родины поэт и видит ее возрождение:
Тайна твоя велика есть.
Гибель твоя миру купель
Предвечная.
(II - 49)
Гибни, край мой!
Гибни, Русь моя,
Начертательница
Третьего
Завета.
...Радуйся,
земля!
Деве твоей Руси
Новое возвестил я
Рождение.
Сына тебе
Родит она...
Имя ему -
Израмистил...
(II - 50 - 51)
Идея неизбежных якобы для исцеления России мук лежит и в основе "Иорданской голубицы". Обращаясь к Родине, поэт пишет:
Ради вселенского
Братства людей
Радуюсь песней я
Смерти твоей.
Крепкий и сильный,
На гибель твою
В колокол синий
Я месяцем бью.
(II - 55)
Мы сделали эту выписку из той части "Иорданской голубицы", в которой поэт восклицает: "Мать моя - Родина. Я - большевик", и сделали это умышленно, чтобы подчеркнуть наивность и неоправданность зачисления Есенина в большевики в ленинском понимании этого слова. Несколько ниже он раскрывает, во имя чего радуется смерти и гибели России:
Вижу вас, злачные нивы,
С стадом буланых коней.
С дудкой пастушеской в ивах
Бродит апостол Андрей.
...Не жалейте же ушедших,
Уходящих каждый час,
Там на ландышах расцветших
Лучше, чем поля у нас.
(II - 56)
Не воспринимая революцию конкретно, не понимая истинных ее целей и не видя ее движущих сил, Есенин не мог и воплотить ее в конкретных поэтических образах. Поэтому она и представляется ему то светлым гостем, то Назаретом, то Спасом, или Отчарем, а ее конечные цели - земным мужицким раем.
Гнев революции обращается то против небесных богов, то против неведомых поэту темных и злых сил, мешающих утверждению мужицких идеалов. Даже тогда, когда поэт гневно выступает против "стада белых горилл", ему не ясен смысл развернувшейся в стране гражданской войны, не понятны ее цели. Они могли быть осознаны лишь в свете четкого представления характера совершившейся в России пролетарской революции. Такого представления у Есенина тогда не было, и он воспел собственные далекие от реальности идеалы о революции.
Его стихотворения и поэмы 1917-1918 годов имеют огромное значение как поэтические документы, запечатлевшие по-своему ярко и правдиво несбывшиеся и неосуществимые надежды отсталых мелкобуржуазных слоев русского общества, питавших иллюзии на какое-то вселенское братство, на избавление от нужды и тягот без жестокой классовой борьбы, с помощью чудотворцев, пророков, сверхъестественных и внеисторических сил.
Использование религиозно-библейской символики русскими поэтами в годы революции и гражданской войны (В. Маяковский, Д. Бедный) принципиально отличалось от использования ее С. Есениным. Маяковский и Бедный обращались к ней для выражения реальной революции, привлекая понятные широким тогда слоям верующих и неверующих библейские образы и мотивы и стремясь с их помощью объяснить смысл происходящих в стране событий и воодушевить воюющий народ в его исторической борьбе. Такова, например "Мистерия-Буфф" Маяковского. Часто в поэзии Бедного религиозная образность привлекается также для антирелигиозной пропаганды, для разоблачения самих основ религии.
Космизм В. Брюсова и поэтов Пролеткульта также непохож на космизм С. Есенина. В монументальной, абстрактной и вселенской образности пролеткультовцев сказалась их художественная слабость. Космизм Есенина обнажает слабость идейную и по своей природе близок к религиозно-мистическим поискам А. Белого, видевшего в революции "мессию грядущего дня". Для скифов был характерен пафос разрушения старого мира, мира капитализма, монархии, обслуживающей их религии. Этот пафос питает статьи Иванова-Разумника, особенно его статью "Две России", им пропитаны "Двенадцать" А. Блока, он нашел выражение в стихотворении А. Белого "Родина":
И ты, огневая стихия,
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия -
Мессия грядущего дня!
("Скифы", 1918, № 2, стр. 36)
Стихотворения и поэмы Есенина о революции - это дань скифству, хотя они и наполнены ненавистью к старому миру, пафосу его разрушения. Пафос этот был родствен настроениям революционных масс, боровшихся под лозунгом: "Весь мир насилья мы разрушим до основанья...", но они провозглашали его во имя построения такого мира, который был бесконечно далек от идеалов, провозглашаемых поэтом. Его восторженные гимны революции принимались современниками сочувственно, его понимание ее целей и форма их поэтического воплощения одобрялись только скифами. Журналы того времени: "Горн", "Вестник жизни", "Книга и революция" - осуждали поэта за увлечение неонародничеством, крестьянофильством, библейской символикой, за отсутствие в его поэзии тех лет четкого и продуманного социального содержания, "туманное ожидание туманного мессия"*.
* ("Горн", 1919, № 2-3, стр. 115; "Вестник жизни", 1918, № 2, стр. 31; "Книга и революция", 1921, № 7, стр. 115.)
Совсем иную оценку поэзии Н. Клюева, С. Есенина, П. Орешина давал Иванов-Разумник в своих статьях*.
* (См. статьи Иванова-Разумника "Поэты и революция". "Скифы", 1918, № 2, стр. 1-5; "Две России", там же, стр. 201-231.)
"Клюев, Есенин, Орешин - поэты народные не только по духу, но и по происхождению". "Народных поэтов" Иванов-Разумник противопоставлял всем другим, считая Клюева и Есенина народными пророками и единственными выразителями духа русской революции. "...Лишь у них оказалась подлинность поэтических переживаний в дни великой революции. Их устами народ из глубины России откликнулся на "грохот громов". Отчего же были в эти минуту закрыты уста больших наших городских поэтов, а если и были открыты, то непереносно фальшивили? Не потому ли, что устами этими откликался не великий народ, а мелкодушный мещанин, обыватель?" 10(См. статьи Иванова-Разумника "Поэты и революция". "Скифы", 1918, № 2, стр. 1, 3.).
Уже в первых поэтических откликах С. Есенина на октябрьские события вполне ощутим тот уклон, о котором он напишет позже в своих автобиографиях: "Первый период революции встретил сочувственно, но